Я разогреваю тушенку в том же котелке, кормлю Оливера — он ест с трудом, давится, но ест. Мясо жирное, соленое, пахнет так вкусно, что у меня слюны полон рот. Сама давлюсь кусками, стараясь не проглотить слишком быстро, чтобы не вырвало — желудок отвык от нормальной еды.

Коул сидит у входа, не притрагивается к еде. Смотрит в одну точку, на водяную завесу. Я замечаю, как он сглатывает, когда запах тушенки достигает его ноздрей.

— Ты не будешь? — спрашиваю я.

— Я уже ел сегодня.

— Когда?

— Рано утром. Пока вы спали.

Я смотрю на его спину, на худые лопатки под курткой. Не верю ни единому слову. Он не ел. Просто не хочет отнимать у нас. Или привык не есть в присутствии чужих.

Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него. Почему-то становится неловко.

Через час мы выходим.

Коул подхватывает Оливера на руки легко, будто тот ничего не весит. Брат в полусне, обмяк, голова свесилась, руки болтаются. Я ковыляю следом, опираясь на палку, которую Коул нашел мне перед выходом.

Выходим из пещеры. Лес встречает нас сыростью и тишиной. Утро серое, небо затянуто тучами, но дождя нет. Только влажный воздух, тяжелый, как перед грозой.

Коул идет быстро, уверенно, выбирая тропы, которых я не вижу. Я едва поспеваю, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки. Нога болит, пульсирует, каждый шаг отдается в ней тупой болью, но я иду. Стиснув зубы, сжимая палку так, что пальцы немеют.

Лес вокруг — живой, пахнущий прелой листвой, грибами, сыростью. Где-то далеко стучит дятел, перекликаются птицы. Если не знать, что мир умер, можно подумать, что это просто обычный лес, каких тысячи.

Но я знаю. Я помню руины городов, обглоданные кости на дорогах, пустые дома с распахнутыми дверями. Помню зараженных — как они воют по ночам, как бродят между деревьями в поисках живого мяса. Помню, что за каждым кустом может таиться смерть.

Поэтому я иду и смотрю по сторонам, сканирую пространство, стараясь заметить любое движение.

— Смотри под ноги, — говорит Коул, не оборачиваясь. — Тут корни, можно ногу подвернуть.

Я смотрю под ноги. Тропа, по которой мы идем, почти не видна — только примятая трава да сломанные ветки указывают путь.

— Ты здесь давно живёшь? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от боли.

— С тех пор как ушел из Элизиума. Год, наверное.

— Один?

— Один.

— Не скучно?

— Привык.

Я смотрю на его спину, на широкие плечи, на то, как он осторожно перешагивает через корни, придерживая Оливера. Интересно, что заставило его уйти из безопасного места в лес, полный опасностей? Что там случилось?

Но спрашивать не решаюсь. Не мое дело.

Мы идем долго. Часа два, наверное. Лес не меняется — те же деревья, те же тропы, тот же серый свет. Только боль в ноге становится невыносимой. Но я терплю изо всех сил и продолжаю переставлять ноги.

— Отдохнем, — говорит Коул, останавливаясь у поваленного дерева. — Пять минут.

Он осторожно опускает Оливера на мох, приваливает спиной к стволу. Брат спит, не просыпается, только морщится во сне.

Я падаю рядом, вытягиваю ногу. Лодыжка распухла еще больше, ботинок трещит по швам. Снимаю его, морщась от боли, и вижу, нога все ещё такая же синяя до колена. Плохо. Очень плохо.

Коул смотрит, молчит. Потом достает из сумки какую-то мазь в жестяной баночке, протягивает мне.

— Намажь. Боль облегчит.

Я беру, открываю. Пахнет жиром и травами. Намазываю на лодыжку — холодно, но через минуту боль действительно отпускает. Или кажется.

— Где ты берешь такие вещи? — спрашиваю я.

— Сам делаю, — пожимает плечами Коул. — Травы собираю, настаиваю.

— Ты лекарь?

— Нет. Просто живу долго.

Я смотрю на него с уважением. В этом мире разбираться в травах и их свойствах — дорогого стоит.

— Далеко еще? — спрашиваю я.

— Часов шесть, если так пойдем. К вечеру будем.

Я киваю. Я выдержу.

К вечеру лес начинает редеть. Деревья расступаются, и в просветах между ними я вижу холмы. Высокие, поросшие лесом, с крутыми склонами. А на одном из холмов — стены.

Останавливаюсь, смотрю. Стены высокие, каменные, с башнями по углам. Над ними поднимается дым — несколько тонких струек. Люди. Там люди.

— Элизиум, — говорит Коул, останавливаясь рядом.

Я смотрю на стены, и внутри шевелится надежда. Там есть лекарство для Оливера. Там еда и тепло. Безопасность.

— Что я должна делать? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от стен.

— Подойти к воротам, представиться, — отвечает Коул. — Сказать, что нужна помощь. Они впустят. Здоровых, молодых впускают.

— А потом?

— Потом сама увидишь.

Он опускает Оливера на землю, осторожно, чтобы не разбудить. Смотрит на меня долгим взглядом.

— Дальше я не пойду.

— Почему? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— Нельзя мне туда, — говорит он. — Но я сделал, что обещал.

Смотрю на него и чувствую странную пустоту внутри.

— Может... — начинаю я, но не знаю, что сказать.

— Не может, — перебивает Коул. — Иди. Скоро ворота запрут на ночь.

Он протягивает мне небольшой узелок — припасы. И нож.

— Возьми. Пригодится.

— А ты?

— У меня есть.

Я беру нож. Тяжелый, рукоять теплая от его руки.

— И Мэй, не верь доброте. Люди носят маски.

— Спасибо, Коул, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Он кивает. Смотрит на меня еще секунду, потом разворачивается и уходит в лес. Быстро, бесшумно, как тень.

Я стою, глядя ему вслед, и чувствую, как по щеке ползет слеза. Не от страха. От чего-то другого.

Потом подхватываю Оливера под мышки, тащу к воротам. Нога болит, но я иду. Ради него. Ради нас.

Ворота приближаются медленно. Я вижу стражников на башнях — они смотрят вниз, на меня. Скрипят петлями — ворота открываются.

— Кто такая? — окликают сверху.

— Мэй, — кричу я в ответ. — Мой брат ранен. Помогите.

Пауза. Потом голос:

— Заходи.

Я захожу. Ворота закрываются за спиной с тяжелым лязгом.

И я еще не знаю, что только что обменяла свою свободу на клетку.

Глава 3. Элизиум

Ворота закрываются за моей спиной с тяжелым, протяжным лязгом, и этот звук отдается у меня внутри чем-то очень похожим на панику. Я стою, прижимая к себе ослабевшего Оливера, и смотрю на створки — массивные, окованные железом, высотой метра четыре. Они сходятся с глухим стуком, и последний луч закатного солнца гаснет, словно его отрезали ножом.

Я в ловушке.

Мысль приходит неожиданно, холодная и липкая, и я пытаюсь отогнать ее. Нет, это не ловушка. Это спасение. Здесь стены, здесь люди, здесь лекарства. Здесь Оливеру помогут. Я повторяю это про себя, как молитву, но сердце все равно колотится где-то в горле, и ладони становятся влажными.

Вокруг — двор, вымощенный камнем, ровные ряды построек, люди, которые смотрят на нас с любопытством и настороженностью. Пахнет дымом, хлебом и еще чем-то — чистотой, что ли? После леса, после запаха прелой листвы и гниющей плоти зараженных этот запах кажется неестественным, почти пугающим.

— Не стой, — грубый голос заставляет меня вздрогнуть.

Один из стражей, что открывали ворота, кивает в сторону длинного здания справа. Другой уже взял Оливера под руку, и брат смотрит на меня испуганными глазами, пытается что-то сказать, но дыхания не хватает.

— Куда вы его? — вырывается у меня, и я хватаю стража за рукав. — Он мой брат! Я должна быть с ним!

Страж смотрит на мою руку, потом мне в лицо. Взгляд у него равнодушный, усталый, таких взглядов я много видела за эти годы — люди, которым всё равно.

— В лазарет его, — отвечает он коротко. — А тебе к смотрительнице. Потом увидитесь.

— Когда потом? — не унимаюсь я.

— Сказано — потом, — он уводит Оливера, который оглядывается на меня через плечо, пока его не заталкивают в какую-то дверь.

Я стою, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствую, как внутри разрастается паника. Оливер всегда был со мной. Четыре года мы не разлучались ни на день. А теперь его забрали, и я даже не знаю, куда и зачем.