Он подходит к стеллажу у стены, достает маленький почерневший котелок, протягивает мне.

— Вода за водопадом. Набери, свари чай брату.

Я беру котелок. Металл холодный, шершавый от сажи. Встаю, морщась от боли в ноге, иду к выходу.

Водяная завеса встречает меня холодными брызгами. Я подставляю котелок под струю, смотрю, как наполняется мутной, пузырящейся водой. За ней — лес. Я вижу его сквозь водяную пелену — темный, плотный, с высокими деревьями, уходящими в серое утреннее небо. Где-то там кричит птица, и этот звук кажется таким мирным, таким обычным, что на секунду я забываю, где мы и что с нами случилось.

Потом вспоминаю. И возвращаюсь в пещеру.

Коул уже развел огонь по-настоящему — пламя весело потрескивает, отбрасывая на стены пляшущие тени. Я ставлю котелок на камни у огня, засыпаю травы. Вода закипает быстро, запах разносится по пещере — ароматный, травяной.

— Спасибо, — говорю я, не глядя на Коула. Слова выходят сами, и я понимаю, что говорю их искренне.

Он молчит. Сидит у входа, прислонившись спиной к стене, и смотрит на меня. Взгляд у него проницательный, изучающий — так смотрят на незнакомцев, от которых не знаешь, чего ждать.

Я отвожу глаза, смотрю на Оливера. Он мечется во сне, бормочет что-то, руки сжимаются в кулаки. Наверное, опять снится тот день, когда мама ушла добывать еду и не вернулась. Ему это часто снится.

Коул молчит долго, так долго, что я начинаю думать — может, он уснул с открытыми глазами? Но когда поднимаю взгляд, вижу — не уснул, просто тихо наблюдает.

— Рассказывай, — говорит он наконец.

— Что?

— Кто вы, откуда, куда шли. Мне надо знать.

Я молчу, разглядывая свои руки. Грязные, в царапинах, ногти обломаны, под ними черная кайма въевшейся земли. На пальцах свежие царапины от веток. Не очень-то хочется рассказывать незнакомцу свою историю. В этом мире правда может стать оружием против тебя.

Но он спас нас. Накормил. Лечит Оливера. Может, имеет право знать.

— Мы с востока пришли в этот лес, — начинаю я нехотя. Голос звучит глухо, слова приходится выдавливать. — Там были руины города, мы жили в подвале. Теплом там и не пахло, но крыша над головой — уже роскошь. Потом пришли зараженные. Бешеные.

Замолкаю. Воспоминания накатывают тяжелой волной. Вспоминаю тот последний день, перед уходом из города. Крики, кровь на снегу, Оливер, которого я тащила за руку через какой-то пролом в стене, не чувствуя, что мне самой разодрало ногу об арматуру.

— Мы убежали из города, — продолжаю я через силу. — Шли к западу, люди говорили, что там есть поселения.

— Кем вы были до этих событий? — спрашивает Коул. В голосе нет любопытства, скорее слышится необходимость.

Я усмехаюсь, но усмешка выходит горькой.

— Из обычной семьи. Мама, папа, дом, учеба. Все было как у всех. До того как мир сдох.

Коул молчит, ждет.

— Отец просто свалил от нас, когда началась эпидемия. О нем с тех пор мы ничего не слышала. Маму загрызли в первый год, — говорю я, и слова падают в тишину тяжелыми камнями. — Мы тогда были не одни, с нами были соседи, решили, что вместе шансы выжить куда выше. Так вот, еда кончалась, мама отправилась с Томом, соседом с верхнего этажа, в соседний квартал в поисках съестного. Спустя пару часов вернулся только Том, сообщил, что её больше нет. Тогда мы еще думали, что необходимо помогать друг другу.

Глаза начинает щипать, но я не плачу. Я давно разучилась плакать.

Коул молчит. Смотрит куда-то в стену, мимо меня.

— А Оливер? — спрашивает он тихо.

— Он у меня один остался, — я смотрю на брата. Он мечется во сне, губы шевелятся, будто шепчет что-то. — Я его таскаю с собой четыре года. Четыре года. Представляешь? Мы остались одни, я чувствовала ответственность не только за себя, но и за брата. Часто я не знала, где найти еду, где укрыться от холода, выживем ли мы вообще. Но мы выжили. А теперь...

Голос срывается. Я закусываю губу до крови.

— Выживете, — голос Коула звучит жестко, почти грубо. — Хватит раскисать. Ему нужна твоя сила, а не слезы.

Я смотрю на него — и чувствую странную смесь благодарности и обиды. Он прав, конечно. Но как же хочется, чтобы кто-то просто пожалел. Сказал, что все будет хорошо. Даже если это неправда.

— А ты откуда? — спрашиваю я, чтобы не молчать.

Коул смотрит на меня долго, изучающе.

— Из Элизиума, — отвечает коротко.

— Того самого, о котором говорил?

— Того самого.

— И почему ушел?

Он молчит так долго, что я уже думаю — не ответит. Смотрит на огонь, на стены, на свои руки. Потом говорит:

— Не сошелся характерами с местным руководством.

— С кем?

— С теми, кто там главный. Кассиан и его сынок. Им власть нужна, а я в подчинении ходить не умею.

— И что, отпустили?

— Не отпустили, — он усмехается, но усмешка выходит невеселой. — Я ушел. Ночью, через стену. Меня искали, но не нашли. С тех пор я здесь.

— А назад почему нельзя?

— Потому что убьют, если увидят, — пожимает плечами Коул. — Дезертир. Предатель. По их законам — смерть.

Смотрю на него с интересом. Значит, он тоже беглец. Тоже не вписался в систему.

— А там плохо?

— По-разному, — он отводит взгляд. — Еда есть, стены крепкие, заразы нет. Но за все нужно платить. Работой. Послушанием. И прав у тебя никаких нет по сути. Кто стоит во главе общины, тот и прав. А главные — Кассиан и его приближенные. Остальные — скот.

— Тогда зачем же ты нас туда ведешь?

Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде отражается усталость и какая-то обреченность.

— А есть выбор? Оливеру лекарство нужно. Я могу только до ворот довести, а там решайте сами.

Я хочу спросить еще о чем-то, но в этот момент Оливер стонет, открывает глаза. Мутные, непонимающие, они шарили по пещере, пока не остановились на мне.

— Мэй? — шепчет он. Голос хриплый, сухой. — Мэй, где мы?

Я тут же приближаюсь нему, глажу по голове, по лицу. Кожа горячая, лоб влажный от пота.

— Я здесь, — говорю я тихо. — Мы в безопасности. Нас спасли.

— Кто?

— Тот человек, с арбалетом. Коул.

Оливер переводит взгляд на Коула, смотрит долго, настороженно. Потом снова на меня. В глазах — страх и недоверие.

— Он не причинит нам зла, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Он нам помогает.

Коул встает, подходит к костру, снимает котелок с отваром. Движения у него плавные, спокойные. Наливает в жестяную кружку дымящуюся жидкость, протягивает мне.

— Пусть пьет маленькими глотками.

Я приподнимаю Оливеру голову, подношу кружку к губам. Он пьет, морщится от горечи, но пьет жадно, с жадностью больного, который хочет жить. Потом откидывается на листву, закрывает глаза. Дышит тяжело, но ровнее, чем раньше.

Я смотрю на него, и сердце сжимается от любви и страха. Такой худой, такой бледный. Синяки под глазами, скулы заострились.

— Он поправится? — спрашиваю я, хотя боюсь услышать ответ.

Коул смотрит на Оливера долгим взглядом. Потом переводит глаза на меня.

— Если до Элизиума дойдет — поправится. Если нет, то шансы небольшие.

Он не договаривает.

— Сколько нам идти?

— До полудня успеем, если без остановок. Но с ним придется дольше. Может, до вечера дойдем.

Смотрю на Оливера. Он такой слабый. Сможет ли пройти столько?

— Я донесу, — говорит Коул, будто читает мои мысли.

— Ты?

— А ты с такой ногой далеко уйдешь? — он кивает на мою лодыжку. Я опускаю глаза и вижу , что она распухла, синяя, блестящая. Боль отдается в ней при каждом движении.

— Я справлюсь.

— Справишься, — соглашается он.

Хочется возразить, сказать, что я сама, что это мой брат, моя ответственность. Но я смотрю на свои руки — тонкие, дрожащие от усталости — и понимаю, что он прав. У меня просто нет сил тащить Оливера на себе. Несколько часов, может быть, но не целый день.

— Ладно, — сдаюсь я. И снова: — Спасибо.

— Хватит благодарить, — отмахивается Коул. — Ешьте. Через час выходим.