Голос ее срывается. Она сглатывает, продолжает:

— Мы пробрались в Элизиум через месяц. Думали — спасение. Думали — теперь все будет хорошо. А там... там Кассиан уже свою веру строил. Меченых отправлял в ущелье. Чистых возносил до небес. Дочка у меня была... она светленькая, как ты. Красивая. Ей пятнадцать стукнуло, когда ее заметили.

Я замираю. Смотрю на Марту, и внутри все холодеет.

— Кто заметил?

— Советники, — голос Марты становится глухим, безжизненным. — Пришли, сказали — честь, великий дар, избранница. Я не понимала тогда, что это значит. Думала, правда повезло. А она... она продержалась три месяца. А потом исчезла.

— Ущелье?

Марта кивает. Молчит долго. Потом говорит — тихо, страшно:

— Я нашла ее вещи в куче мусора за бараками. Платье, в котором она уходила. Все в крови. И больше ничего.

Она смотрит на меня. В ее глазах — такая бездна боли, что у меня сердце останавливается.

— Ты похожа на нее, — шепчет Марта. — Очень. Когда я впервые тебя увидела в бараке, у меня сердце оборвалось. Думала — призрак. Или она вернулась.

— Марта... — начинаю я, но не знаю, что сказать.

— Я поэтому и помогала тебе, — продолжает она. — Поэтому рисковала. Потому что не смогла спасти свою девочку. А ты... ты живая. Ты борешься. Ты не сдаешься. И я подумала — может, если я помогу тебе, если ты выживешь... может, ее смерть будет ненапрасной.

Она замолкает. Смотрит на Томаса.

— А теперь и он уходит. Томас — единственный, кто остался у меня за эти годы. Мы вместе держались. Вместе выживали. Если он умрет... я не знаю, зачем мне дальше жить.

Я беру ее руку в свою. Сжимаю.

— Он не умрет, — говорю я. — Мы не дадим.

Марта смотрит на меня.

— Ты хорошая, Мэй, — шепчет она. — Не такая, как другие в Элизиуме. Ты справишься. Я уверена.

Мы сидим так долго. Держим Томаса за руки, слушаем его хрипы и ветер за стеной.

Потом Марта засыпает — просто отключается, прислонившись к моему плечу. Я смотрю на нее, на Томаса, на Оливера, который спит, свернувшись калачиком. На зараженного парня, который сменил Коула и теперь сидит у входа, вглядываясь в темноту своими красными глазами. На Коула, который ушел в дозор, но я знаю — он рядом, он всегда рядом.

И вдруг понимаю.

В Элизиуме я боялась за свою жизнь. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Боялась, что Дэмиан убьет меня, что Кассиан отправит в ущелье, что я не выживу в этой золотой клетке.

А здесь, в этой холодной хижине с ненадежными стенами, без нормальной еды и медикаментов — здесь я боюсь за них.

За Оливера, который спит и видит кошмары. За Томаса, который борется со смертью. За Марту, которая может потерять последнего близкого человека. За зараженного парня, который не утратил человечность. За Коула, который рискует жизнью ради нас.

Странно, но этот страх почему-то заставляет меня чувствовать себя живой. По-настоящему живой. Не куклой в золотой клетке, не вещью в руках безумца, не тенью самой себя. А человеком.

Человеком, которому есть кого терять.

Человеком, которому есть за что бороться.

Я сжимаю руку Томаса и шепчу:

— Держись, старик. Мы еще дойдем до Солей. Будем там нормально жить. Как люди. Ты слышишь?

Томас не отвечает. Но мне кажется — или его дыхание становится чуть ровнее?

Или просто кажется.

За окном светает. Ночь заканчивается.

Завтра будет новый день. А с ним — новая борьба.

Но сегодня мы живы. Мы вместе. И это уже победа.

Глава 38. Тени в лесу

Рассвет пробивается сквозь щели в стенах дома робкими серыми лучами. Я не спала — просто сидела у лежанки Томаса, держа его за руку, и слушала, как дыхание становится ровнее, как хрипы стихают, как жар отпускает его измученное тело. Марта задремала, уронив голову на грудь, но руки не разжимает — так и держит его ладонь в своих. Лицо у нее изможденное, под глазами черные круги, но сейчас, при свете утра, я вижу, как разглаживаются морщины страха.

Томас жив.

Я проверяю его лоб — прохладный, влажный от пота, но не горячий. Рана под повязкой не кровоточит, края чистые, без того страшного гнилостного запаха, который был ночью.

— Выкарабкался, старый, — шепчу я, и на глаза наворачиваются слезы.

Дверь землянки приоткрывается, впуская клуб холодного воздуха. Коул. Лицо у него усталое, под глазами тени, но взгляд ясный. В руках — фляга с водой и какой-то сверток.

— Жив? — кивает на Томаса.

— Жив, — отвечаю я. — Жар спал.

Коул выдыхает — коротко, облегченно. Садится рядом, протягивает мне флягу.

— Пей. Там еще есть.

Я пью. Оглядываюсь. Оливер спит в углу, укутанный в плед, который дали Грэг и его люди. Зараженный сидит у входа, красные глаза его в утреннем свете кажутся почти обычными — просто усталыми, воспаленными. Грэг и его товарищи - Сэмюэл и Джон, греются у печурки, жуют сухари.

Я смотрю на дым над Элизиумом. Где-то там, среди этих руин, осталась Вера. Осталась Лина. Остались сотни других, кто не успел уйти, не смог выжить. А мы здесь. Живые и свободные.

Но почему тогда так тяжело на душе?

— А там что? — спрашиваю я. — В этом Солей?

Грэг оживляется. В глазах его появляется огонек.

— Моя сестра туда ушла два года назад. Письмо передала с торговцами — пишет, живут как люди. Не то что мы здесь, в этом аду.

— Значит, туда отправимся, — говорю я тверже, чем ожидала.

— Туда, — кивает Грэг.

Томас приходит в себя — мутными глазами обводит нас, пытается улыбнуться.

— Живой, — хрипит он. — А я уж думал, отбегал свое.

— Рано тебе на покой, старый, — Марта гладит его по щеке. — Мы еще до Солей дойдем. Будешь там внуков нянчить.

Томас слабо смеется, морщится от боли.

— Какие внуки, старая... У нас и детей-то нет.

— Найдем, — Марта смотрит на меня, на Оливера. — Вон их сколько. На всех хватит.

Я отвожу взгляд. Внутри — тепло и боль одновременно.

Три дня спустя

Коул и зараженный уходят в разведку — проверить, нет ли погони поблизости. Возвращаются через полчаса.

— Чисто, — коротко бросает Коул. — Вроде никого.

— Выдвигаемся, — командую я, и сама удивляюсь, как уверенно это звучит.

Мы выходим из дома. Лес встречает нас тишиной и холодом. Ветер стих, снег перестал падать, небо прояснилось — где-то на востоке проглядывает бледное солнце.

— Все наладится, — шепчу я в тишину.

Ветер треплет мои волосы, будто отвечает. Или мне кажется.

— Мэй! — голос Оливера впереди. — Идем!

Неделю спустя

Мы идём, точнее, плетемся. Медленно, осторожно, огибая открытые пространства, прячась в тени деревьев, замирая при каждом подозрительном звуке. Томас на носилках, он все ещё слаб, мужчины меняются каждый час, но все равно выматываются так, что к вечеру валятся с ног. Марта не отходит от старика, поит его водой, поправляет повязки, шепчет что-то ободряющее. Он держится. Дышит, иногда даже открывает глаза и слабо улыбается.

— Живучий, как таракан, — бормочет Грэг, меняясь с Самюэлем.

Мы ушли далеко от хижины. Лес вокруг становится другим — деревья редеют, появляются холмы, камни, поросшие мхом. Воздух пахнет сыростью и чем-то незнакомым — может, морем? Или просто кажется.

А сегодня утром мы наткнулись на следы.

Коул шел первым, как всегда, когда вдруг замер, вскинул руку. Мы застыли.

— Что там? — шепотом спросил Грэг.

Коул молча показал вперед.

Земля была разворочена. Огромные ямы — следы лап, каждая размером с добрую лопату. Деревья рядом вырваны с корнем, валяются, переломанные, как спички. Между ними — останки животных, растерзанных так, что ничего не понять. Кровь залила все вокруг, замерзла черной коркой.

— Мутанты, — выдохнул зараженный, и в голосе его не было страха — только усталость. — Те самые, что вырвались из Ущелья.

Я вспомнила ту ночь у стен Элизиума. Холодок пробежал по спине.

— Давно? — спросил Коул.