Коул медленно опускает арбалет.

— Вера жива? — вырывается у меня.

Грэг качает головой. Лицо его мрачнеет.

— Не знаем. Мы ушли, когда началась заваруха. Слышали, что она осталась прикрывать отход. Больше ничего.

Я сжимаю кулаки, заставляя себя не думать о самом плохом.

— У вас есть припасы? — спрашивает Марта, не поднимаясь от Томаса. — Еда? Вода? Теплые вещи? Ему, — она кивает на Томаса, — нужно тепло.

Грэг смотрит на раненого, и лицо его становится серьезным.

— Есть, — кивает он. — И еда, и вода, даже плед. Не бог весть что, но согреться хватит.

Он машет своим — те быстро скидывают рюкзаки, достают свертки. Через минуту у нас есть сухари, вяленое мясо, фляга с водой и два толстых шерстяных пледа. Марта тут же укутывает Томаса, заставляя его сделать несколько глотков воды.

— Жить будет, — бормочет она, и в голосе ее впервые за долгое время появляется надежда. — Если доберемся до нормального места.

Мы перекусываем наскоро — впервые за много часов. Сухари кажутся пищей богов, вода — нектаром. Оливер жует жадно, но я заставляю его не торопиться — с голодухи можно и хуже сделать.

— Куда дальше? — Коул сидит рядом с Грэгом, вглядываясь в карту, нарисованную на клочке бумаги. — В Солей? Это же недели две пути.

— Три, если с раненым, — поправляет Грэг. — И это если повезет. Дорога опасная, зараженных много. Особенно теперь, после того, что вырвалось из Ущелья.

— Из Ущелья? — переспрашиваю я.

Грэг смотрит на меня тяжелым взглядом.

— Вы не знали? Кассиан там... выращивал тварей. Когда начался бунт, они вырвались. Мы видели их у стен — огромные, страшные. Теперь они рыщут по лесам.

Холодок пробегает по спине.

— Так куда нам? — Коул возвращает разговор в русло.

— Есть вариант, — Грэг понижает голос. — Я знаю здесь недалеко хижину. Километрах в десяти. Старая, заброшенная, но крепкая. О ней никто не знает — охотники ее давно обходят, потому что рядом болота. Можно переждать несколько дней, дать старику окрепнуть, а потом решать.

— А Солей?

— Солей никуда не денется, — Грэг пожимает плечами. — Но это долгий путь. Очень долгий. А там... там настоящая человеческая жизнь, говорят. Законы там адекватные, не чета здешним. Людей не морят голодом за провинность, не держат в цепях, не отправляют в ущелье за непослушание. Всё по-честному. Не нужно горбаться за чашку баланды и молиться на идиота с амвона.

Я смотрю на Оливера, на Томаса, на Марту, на Коула. Мы заслужили нормальную жизнь.

— Идем в хижину, — решает Коул. — Переждем, подлечим Томаса, а там видно будет.

Мы поднимаемся. Томаса снова укладывают на носилки, теперь укутанного в пледы. Грэг идет впереди, уверенно ориентируясь в темноте.

— Тут недалеко, — бормочет он.

Мы идем. Лес вокруг кажется спокойным. Больше не слышно ни криков, ни шорохов погони. Только снег скрипит под нашими ногами.

И вдруг — зараженный замирает. Поднимает руку, призывая к тишине.

— Там, — шепчет он, указывая в сторону.

Мы смотрим. Между деревьями, метрах в трехстах, движутся тени. Много. Медленно, не спеша, будто прогуливаясь.

Зараженные.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Оливер вцепляется в меня мертвой хваткой. Коул вскидывает арбалет.

Но зараженные проходят мимо. Они даже не поворачивают головы в нашу сторону. Идут своей дорогой, будто мы для них — пустое место.

— Чего они? — шепчет Оливер.

— Не знаю, — Грэг тоже шепотом. — Может, сыты. Может, другое чуют. Нам лучше не испытывать судьбу.

Мы стоим, не дыша, пока последняя тень не исчезает за деревьями. Потом быстро, стараясь не шуметь, уходим в противоположную сторону.

Хижина появляется через два часа. Маленькая, покосившаяся, но целая. Дверь держится на честном слове, внутри пахнет мышами и сыростью, но есть камин, есть лавки, есть даже куча старого сена в углу.

— Заносите, — командует Марта, и мы заносим Томаса.

Пока она возится с ним, разжигает огонь, греет воду, остальные устраиваются кто где. Оливер засыпает почти сразу, привалившись к стене. Зараженный садится у двери, вглядываясь в темноту. Грэг и его люди дежурят снаружи.

Я сижу у окна, смотрю на лес. Коул садится рядом. Молчит. Просто сидит, грея своим теплом.

— Мы сделали это, — говорю я тихо. — Мы выбрались.

— Пока не выбрались, — отвечает он. — Но мы на пути.

Я киваю. Смотрю на спящего Оливера, на Томаса, который дышит ровнее, на Марту, которая не отходит от него.

— Что дальше?

— Солей, — Коул пожимает плечами. — Или другое место. Там, где можно жить, а не выживать.

Жить, а не выживать. Звучит как сказка.

Я закрываю глаза и впервые за долгое время позволяю себе облегченно вздохнуть.

Глава 37. Ночь в хижине

Огонь в камине потрескивает тихо, будто боится разбудить тех, кто наконец-то смог уснуть. Я сижу у стены, прижимаясь спиной к холодным бревнам, и смотрю, как пляшут тени на потолке. Марта сидит у лежанки Томаса, не разжимая его руки. Старик мечется в бреду, бормочет что-то неразборчивое, иногда вскрикивает. Марта гладит его по лбу влажным куском ткани, шепчет — тихо, ласково, будто убаюкивает ребенка.

— Тихо, тихо, мой хороший, — слышу я обрывки. — Я здесь. Я рядом.

Коул сидит у входа, привалившись к косяку, арбалет на коленях, глаза прикрыты, но я знаю — он не спит крепко. Никогда не спит по-настоящему, когда есть хоть малейшая угроза. Зараженный сменит его через пару часов. Грэг и его люди — снаружи, дежурят по очереди.

Я закрываю глаза. Всего на минуту.

И проваливаюсь в темноту.

Просыпаюсь от крика.

— Нет! — Томас орет так, что стены, кажется, ходуном ходят. — Не надо! Она там! Дочка!

Я вскакиваю, не помня себя. Оливер рядом тоже проснулся, смотрит испуганно. Марта уже склонилась над Томасом, прижимает его к лежанке, гладит по лицу.

— Тише, тише, это я, это Марта, ты в безопасности, — голос у нее дрожит, но она держится.

Томас бьется в бреду, глаза открыты, но невидящие. Лицо красное, горит, губы потрескались, дыхание тяжелое, с хрипами.

— Жар, — Марта поднимает на меня глаза, полные животного страха. — Сильный жар. Рана гноится.

Я подхожу ближе. Пахнет от Томаса чем-то тошнотворным — запах гниющей плоти. Я знаю этот запах. В лесу, когда подраненный зверь умирает и начинает разлагаться заживо.

— Надо чистить рану, — говорю я. — Заново. Убрать гной.

— Чем? — Марта почти кричит. — Ножом? Без лекарств? Без ничего? Я его убью!

— А если не чистить — он тоже умрет, — голос Коула звучит спокойно, но в нем — сталь. Он уже стоит рядом, смотрит на Томаса. — Выбор небогатый.

Марта молчит. Только гладит Томаса по лицу, вытирает пот со лба. Старик в бреду бормочет что-то, зовет кого-то — то ли жену, то ли дочку, то ли еще кого-то, кого давно нет.

— Я не могу, — шепчет Марта. — Не могу смотреть, как он...

Она замолкает. Сжимает его руку так, что костяшки белеют.

— Я посижу с ним, — говорю я. — Ты отдохни. Хотя бы немного.

Марта смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает и отходит к стене, садится, обхватив колени руками. Я занимаю ее место у лежанки, беру Томаса за руку.

— Держись, Томас, — шепчу я. — Ты нам нужен. Ты слышишь?

Он не слышит. Он где-то там, в своем бреду, спасает дочку от зараженных, бежит куда-то, кричит. А я сижу и смотрю, как жизнь уходит из него с каждым хрипом.

Через час Марта возвращается. Садится рядом, молча. Потом начинает говорить — тихо, будто сама с собой, будто исповедуется:

— У меня была семья. Муж, дочка. Нормальная жизнь. До того, как все рухнуло.

Я молча слушаю.

— Муж работал на заводе, я в школе учителем. Дочке двенадцать было, когда началось. Мы бежали из города.

Она замолкает. Смотрит на огонь.

— Зараженные напали в первую же ночь. Муж заслонил нас, дал время убежать. Его разорвали. Я видела. Дочку за руку тащила, не оглядывалась. А она кричала: "Папа! Папа!"