— Помнишь, я рассказывал тебе про отца? Про то, как он меня бил, запирал в подвале, выбивал из меня "слабость"? Я думал... я всегда думал, что я не такой, как он. Что я другой. А оказалось — такой же. Даже хуже, потому что он хотя бы не оправдывал свои действия любовью.

Я смотрю на него и вижу — на его лице — не слезы, нет. Что-то другое. Глубокая, въевшаяся складка между бровей. Губы, плотно сжатые, будто он сдерживает себя самого. В глазах — его собственное отражение. То самое, которое бывает у людей, заглянувших в бездну. На его лице нет раскаяния. Раскаяние — это когда просишь прощения у того, кому сделал больно. А у него жалость к себе. К тому, кем он стал. К тому, что не смог быть другим.

Я смотрю на это сожаление и не верю. Ни на секунду.

Потому что можно бесконечно сожалеть и ничего не менять.

— Я люблю тебя, Мэй, — шепчет он. — Так, как умею. Ты — единственное светлое, что было в моей жизни. И я всё испортил. Всё, до чего дотронулся. Я хочу всё исправить, если ты дашь мне шанс.

Я слушаю его и чувствую... ничего. Внутри — пустота. Та самая, что поселилась там после месяцев боли, унижений, цепей. Он мучил меня. Он убил Лину. Он не заслуживает никакого шанса.

Я больше не верю. Ни ему, ни его обещаниям, ни его слезам. Я разучилась верить ему. Здесь, в этой золотой клетке, веру убили первой.

Он ждет ответа. Смотрит на меня с той отчаянной надеждой, от которой у нормального человека сердце должно разрываться. А у меня внутри — только бесконечная, выматывающая усталость.

Я медлю ровно столько, сколько нужно, чтобы он поверил, что я действительно думаю. Потом говорю — тихо, ровно, без эмоций:

— Мы можем попробовать начать сначала.

Он встает, подходит ближе, опускается на колени передо мной. Берет мои руки в свои — горячие, дрожащие.

— Давай сбежим, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Прямо сейчас. Пока отец не проснулся. Я знаю тайный ход, о котором никто не знает. Мы уйдем навсегда. Начнем новую жизнь, где не будет Элизиума, власти и страха.

Я замираю. Сердце пропускает удар.

— Что?

— Я все продумал, — говорит он торопливо, захлебываясь словами, будто боится, что я перебью, не дам договорить. — У меня есть припасы, оружие, карты. Я знаю места, где можно спрятаться, где нас не найдут. Мы уйдем далеко, туда, где нет ни Кассиана, ни советников, ни стражей. Будем просто жить. Ты, я, Оливер. Я обещаю, я изменюсь. Всё будет по-другому. Только дай мне шанс.

Он сжимает мои руки так сильно, что становится больно, но, кажется, не замечает этого.

— Я знаю, что просить прощения — мало. Я знаю, что слова ничего не значат. Но я готов доказывать каждый день. Только не оставляй меня здесь. Не оставляй с ним. С этим местом, которое меня сожрало.

Я смотрю на него, и мир вокруг словно замирает. Свечи перестают мерцать, время останавливается.

Он предлагает мне выход. Легкий, мирный, без крови, без риска для Оливера. Без восстания, без погони, без страха погибнуть в лесу от рук зараженных или стражей. Просто уйти с ним, с человеком, который когда-то был нежен, но задушил эту нежность своими же руками.

Среди его молящего взгляда, среди отчаяния, мелькает что-то знакомое. То самое, что я видела в нем всегда, с самого начала. Маленькая, едва заметная искорка собственничества. Тень безумной мысли: "Если не мне, то никому". Он не просит. Он торгуется. Он предлагает мне побег, потому что боится потерять меня окончательно. Потому что знает — завтра меня может не стать. Для него. И если я сейчас пойду с ним, что будет завтра? Через месяц? Через год? Когда он снова увидит, как я смотрю на другого мужчину? Когда я улыбнусь кому-то не тому? Когда устану от его "новой" любви?

Он не изменится. Он просто наденет новую маску. А под маской будет все тот же Дэмиан — сломленный, больной, собственник до мозга костей. И однажды ночью, когда я буду спать рядом, он задушит меня, чтобы не отдавать никому.

Я смотрю на него и вижу все это. Вижу его будущее. Наше будущее. И понимаю, что это ловушка.

— Дэмиан, — говорю я тихо, и голос мой звучит ровно, спокойно. — Я знаю, что ты искренен, — говорю я. — Сейчас. В эту минуту. Я вижу это.

Он замирает, боясь дышать.

— Но я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, сможешь ли ты измениться. Я не знаю, сможем ли мы забыть все, что было. Я не знаю, поверю ли я тебе когда-нибудь снова.

Я смотрю на него очень долго. И в голове моей — пустота и тишина, потому что решение уже принято.

— Я подумаю, — говорю я, и улыбаюсь — мягко, почти нежно. — Дай мне эту ночь, чтобы все осознать. Это слишком важный шаг, чтобы решать сгоряча.

Он смотрит на меня, и в глазах его вспыхивает радость.

— Ты правда подумаешь?

— Правда, — вру я, и ложь эта дается мне легко, почти незаметно. — Слишком многое стоит на кону. Мне нужно время.

Он кивает. Подносит мои руки к губам, целует — долго, благоговейно, будто я святыня.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо тебе. Я буду ждать столько, сколько будет нужно.

Он встает, поправляет одежду. У двери оборачивается, смотрит на меня долгим взглядом.

— Я люблю тебя, Мэй. Помни это.

Дверь закрывается. Щелкает замок.

Я остаюсь одна.

Сижу за столом, среди нетронутой еды, и смотрю на свечу. Пламя пляшет, отбрасывает тени на стены. Внутри меня — выжженная пустыня.

Через несколько часов мы будем бежать. Через подземный ход, через тьму, через страх. К свободе. К неизвестности.

Я встаю, подхожу к окну. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, смотрю на звезды. Где-то там, за этими стенами, за этим лесом, есть другая жизнь. Может, лучше. Может, хуже. Но другая.

— Ты опоздал, — шепчу я в темноту.

Слезы текут по щекам — тихо, беззвучно. Я не знаю, о ком я плачу. О нем? О себе? О той Мэй, которая могла бы полюбить его, если бы он был другим? О той жизни, которая могла бы случиться, если бы мы встретились в другом мире, в другое время?

Я никогда этого не узнаю.

Я вытираю слезы, ложусь на кровать. Цепи больше нет, но я все равно приковываю себя к этому месту мыслями, страхом и ожиданием.

Я закрываю глаза и считаю минуты до прихода Веры.

Глава 34. Побег

Вера приходит ровно в полночь.

Я лежу с открытыми глазами, считаю удары сердца. Когда в замке тихо поворачивается ключ, внутри ничего не вздрагивает. Только мысль: "Ну вот и всё". Она скользит в комнату бесшумно, как тень. В свете луны я вижу ее сосредоточенное лицо.

— Вставайте, — шепчет она. — Пора.

Я встаю, растирая запястье. Вера протягивает мне темную накидку — такую же, как на ней.

— Наденьте. Идем.

Мы выходим в коридор. Стража нет — Вера говорит, что подмешала снотворное в вечернее вино. Мы скользим по темному коридору, выходим во двор.

И тут я вижу это.

Вдали, у северной стены, встает зарево. Оранжевые языки лижут темное небо, искры взлетают вверх, кружатся в холодном воздухе. Крики — сначала далекие, потом все ближе.

— Сработало, — выдыхает Вера, и в голосе ее — облегчение. — Наши подожгли старые склады у северных ворот. Пока они будут тушить, у нас есть время.

Мимо нас пробегают стражники — с ведрами, с топорами, с перекошенными от спешки лицами. Они даже не смотрят в нашу сторону. Две тени в темноте — кого это волнует, когда горит Элизиум?

Мы жмемся к стенам, движемся вдоль них, прячась в тенях домов. Пожар разгорается — я слышу треск дерева, вижу, как пламя перекидывается на соседнее здание. Крики становятся громче, кто-то командует, кто-то ругается, где-то плачет ребенок.

— Быстрее, — Вера тянет меня за руку, и мы ныряем в узкий проулок.

У ворот склада она останавливается.

— Дальше вы сами, — шепчет она. — Мне надо проверить, все ли готово с другой стороны. Я вернусь через полчаса. Если меня не будет, уходите без меня.

— Вера... — начинаю я.

— Идите, — перебивает она. — Времени мало. Пожар не вечен.