Я свободна. Впервые за долгие недели — свободна.

Вера протягивает мне руку, помогает встать. Ноги не слушаются, подкашиваются, но она держит крепко.

— Идем, — шепчет она. — Быстро.

Мы скользим к двери. Вера выглядывает в коридор, кивает, и мы выходим.

Коридор пуст. Страж, который всегда дежурит здесь, лежит на полу, прислонившись к стене, с закрытыми глазами. Он жив — я вижу, как вздымается его грудь. Просто крепко спит.

— Снотворное в вине, — шепчет Вера, перешагивая через него. — Подполье достало. Идем.

Мы идем по темным улицам внутреннего круга. Вера ведет уверенно, знает каждый поворот, каждую дверь, каждую нишу. Мы минуем посты, где стражи спят таким же крепким сном, проскальзываем мимо закрытых дверей, за которыми, кажется, тоже все спят.

Выходим во двор. Ночь холодная, звездная, луна заливает все серебристым светом. Мы крадемся вдоль стен, прижимаясь к теням, и каждый шорох заставляет сердце замирать.

— Сюда, — Вера указывает на неприметную дверь в стене старого склада.

Мы входим. Внутри темно, пахнет плесенью и старым деревом. И вдруг из темноты выступает фигура. Высокая, широкая в плечах, с арбалетом за спиной.

Коул.

Я бросаюсь к нему, забыв обо всем на свете. Он ловит меня, прижимает к себе, и я чувствую его тепло, его силу, его дыхание. Настоящий. Живой. Здесь.

— Мэй, — шепчет он, и голос его дрожит. — Ты жива.

— Ты нашел меня, — всхлипываю я, уткнувшись лицом ему в грудь. — Ты правда нашел.

Из темноты выступает молодой парень с красными глазами — тот самый, с фермы.

А следом за ним, чуть прихрамывая, выходят двое — и при их виде у меня перехватывает дыхание.

Марта. Та самая женщина из барака, что подкармливала меня в первые дни, что предупреждала об опасности, что смотрела на меня с той особенной, выстраданной добротой, какая бывает только у людей, потерявших всё. Она сильно постарела, но глаза горят тем же живым огнем, что и раньше.

Рядом с ней, опираясь на палку, стоит Томас. Сапожник. Тот самый, что чинил обувь в углу барака и ворчал на молодых. Он кряхтит, морщится при каждом шаге, но в глазах его — решимость, которой я никак не ожидала увидеть.

— Марта? — шепчу я, не веря своим глазам. — Томас? Вы... как?

— А ты думала, мы тут сидеть будем, пока нас в ущелье не отправят? — ворчит Томас, но в голосе его слышится тепло. — Дождались своего часа, девочка.

— Мы с самого начала были в подполье, — тихо говорит Марта, подходя ближе. — Лина нас завербовала. Только очень тихо сидели, выжидали. А когда её забрали... поняли, что пора действовать.

Я смотрю на них и чувствую, как к горлу подступает ком. Эти двое рисковали жизнью ради меня, ради всех нас.

— Есть еще люди, — добавляет Марта, оглядываясь. — В лесу ждут. Те, кто не смог войти, но поможет выбраться.

— Сколько вас? — спрашивает Коул.

— Достаточно, — отвечает она. — Главное — уйти незаметно. Дальше лес укроет.

— Мы вместе искали, — говорит заражённый парень, и голос его звучит почти нормально, только с легкой хрипотцой. — Помнили вас. Не могли забыть.

— Как вы сюда попали? — спрашиваю я, переводя взгляд с Коула на парня с красными глазами. — Вы же были под стражей. Дэмиан держал вас взаперти, я думала...

Коул усмехается — коротко, без тени веселья, но с той особенной, мрачной гордостью, которая появляется у людей, привыкших выживать вопреки всему.

— Стены Элизиума высоки, — говорит он, — но внутри этих стен есть люди, для которых замки и стражи — не преграда.

Он кивает в сторону Марты и Томаса, которые стоят чуть поодаль, прислушиваясь к разговору.

— Ваши знакомые из подполья оказались очень... убедительными. Один из стражников оказался сговорчивее других. Особенно когда ему предложили выбор между верностью Кассиану и возможностью уйти из этого места живым.

— Мы его не покупали, — ворчит Томас, опираясь на палку. — Просто объяснили, что завтра утром, когда Кассиан узнает, что мы помогли вам сбежать, ему тоже не поздоровится. Так что выбор был простой.

— А ключи? — не унимаюсь я. — Оковы?

— У старых сапожников бывают свои секреты, — Томас хитро щурится. — Когда тридцать лет чинишь обувь и возишься с пряжками, любой замок тебе по плечу. А уж если дать мне пару минут и нормальную отмычку...

Парень с красными глазами кивает, подтверждая его слова.

— Мы выбрались через черный ход, где стража была подкуплена или подменена нашими людьми, — добавляет Марта. — А оттуда — сразу сюда.

Я смотрю на них — на Коула, на Марту, на Томаса, на этого парня с красными глазами, на тех, кто рисковал жизнью ради меня и Оливера, — и чувствую, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти забытое.

— Спасибо, — шепчу я, и голос мой срывается. — Вы даже не представляете...

— Представляем, — перебивает Марта мягко. — Очень даже представляем, девочка. Поэтому мы здесь.

Вера выступает вперед.

— Мы не все погибли, когда Лину забрали. Остались те, кто ждал. Те, кто верил, что придет время.

Я смотрю на нее с удивлением. Эта молчаливая, испуганная служанка, которая все эти недели приносила мне еду, меняла воду, смотрела пустыми глазами — она была частью сопротивления. Все это время.

— Почему ты мне не сказала? — шепчу я.

— Не могла, — она качает головой. — Слишком рискованно. Одно неверное слово — и всё. Но когда пришел Коул, когда он рассказал, кто ты и что для него значишь... мы поняли: пора.

— А Оливер? — спрашиваю я, холодея. — Где он? За ним могли следить, если он...

— Здесь, — раздается голос из темноты, и из-за груды ящиков выходит мой брат.

Он подходит, обнимает меня крепко-крепко. Отстраняется, и я вглядываюсь в его лицо — такое родное.

— Ты как? — спрашиваю я. — Не следили за тобой? Не заметил никого?

— Нет, — Оливер качает головой. — Я был осторожен. Вышел через черный ход, петлял по дворам. Думал, сердце выпрыгнет, но вроде никого.

— Как ты вообще узнал, где мы встречаемся? Как сюда попал?

Оливер оглядывается на Томаса и Марту, которые стоят чуть поодаль, прислушиваясь к разговору.

— Они пришли за мной, — кивает он на стариков. — Томас постучал в мою комнату, сказал, что время пришло. Марта ждала внизу, у черного хода. Они провели меня через какие-то подвалы, старые ходы... Я и не знал, что здесь столько тайных мест.

— Мы каждую щель знаем, — ворчит Томас, но в голосе его слышится гордость. — Три года ползали, вынюхивали, запоминали. Пригодилось.

— Главное, что ты здесь, — я снова обнимаю брата. — Главное, что живой.

— Я за тебя боялся больше, думал, не выдержу, если с тобой что-то случится.

Мы идем дальше вглубь склада, туда, где за штабелями ящиков горит тусклый свет — несколько свечей, воткнутых в старые доски. Здесь собралось еще несколько человек: я узнаю лица, мелькавшие в бараке, на кухне, в лазарете. Все они кивают мне, кто-то улыбается, кто-то просто смотрит с надеждой.

Мы подходим к грубо сколоченному столу, на котором разложена самодельная карта — видимо, нарисованная кем-то из подполья.

— Смотри, — говорит Томас, водя пальцем по линиям. — Мы здесь, в старом складском помещении. Отсюда идет подземный ход — вот он, — палец утыкается в жирную черту, — который выводит прямо за восточную стену. Там, в лесу, нас будут ждать.

— Кто?

— Те, кто не смог войти, — отвечает Марта. — Еще несколько наших. Они подготовили припасы, лошадей, если повезет. Главное — добраться до них незаметно.

— А стража? — спрашиваю я. — Ворота? Дэмиан?

— Завтра ночью, — Коул поднимает глаза, и в них сталь, — в полночь, когда стража меняется, будет суматоха. Наши люди устроят небольшой пожар у северных ворот. Отвлекут внимание. А мы в это время пойдем через подземный ход.

— Кто пойдет?

— Все, кто здесь. Ты, Оливер, я, парень, Марта, Коул, еще несколько человек из подполья.

— А Вера?

— Останется, — Вера качает головой. — Мне надо заметать следы. Если я исчезну, заподозрят раньше времени. Я выйду позже, другой дорогой.