— Ты! — рявкает он, влетая в комнату, и голос его гремит, отражаясь от стен. — Ты... как ты смела? Как ты посмела смотреть на него так?

Я молчу. Смотрю на него спокойно, не отводя взгляда. Внутри — странное, почти забытое чувство. Я не боюсь. Впервые за долгие месяцы — не боюсь.

— Ты стояла там, на площади, перед всем народом, перед стражей, передо мной! — он подлетает к кровати, нависает надо мной, взбешенный. — И смотрела на этого... этого бродягу! Дезертира! Смотрела так, будто он — твое спасение, будто он — свет в окошке, будто я — ничто!

Он хватает меня за плечи, встряхивает с такой силой, что голова мотается.

— Ты моя! — орет он мне в лицо. — Моя! А ты стоишь и пялишься на него, как на икону!

Я смотрю на него и вижу то, чего не замечала раньше — как дергается его глаз, как мелко дрожат руки, как кривится рот в попытке удержать контроль. Он теряет власть надо мной. Чувствует это и бесится еще больше.

— Дэмиан, — голос мой звучит ровно, спокойно, почти ласково. — Ты можешь делать что хочешь. Кричать, бить, насиловать. Можешь запереть меня здесь до конца дней или убить. Мне всё равно.

Он замирает. Смотрит на меня, не веря своим ушам.

— Что? — переспрашивает он хрипло.

— Я больше не твоя, — произношу я, и каждое слово падает в тишину, как камень в стоячую воду. — Ты убил всё, что могло быть твоим. Осталась только пустота, но в ней нет места для тебя.

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах — ярость, неверие, страх — да, страх. Он впервые видит меня такой. Не покорной, не сломленной, не дрожащей. Свободной.

— Ты... — шепчет он, и голос его срывается. — Ты не можешь...

— Могу, — перебиваю я. — И я свободна даже в этой цепи. Даже в этой комнате под тобой. Ты можешь взять мое тело, но душу — никогда.

Он отшатывается, будто я ударила его. Стоит, смотрит, и в глазах я вижу то, чего никогда не видела раньше — растерянность.

Но длится это лишь мгновение. Потом лицо его искажается, становится жестким.

— Думаешь, я позволю тебе так просто уйти? — шипит он, наклоняясь ближе. — Думаешь, я отпущу тебя к нему? К этому... герою, который даже не смог защитить тебя, бросил тебя здесь и приполз только сейчас?

Он хватает меня за волосы, запрокидывает голову, заглядывает в глаза.

— Ты останешься моей сукой, — цедит он сквозь зубы. — Всегда. Каждой своей клеткой. И начнем мы прямо сейчас.

Он разжимает мне челюсть пальцами, вставляя их в рот, заставляя открыть шире. Чувствую соленый привкус его кожи на языке, чувствую, как дрожат его пальцы — от злости, от возбуждения, от того, что он теряет контроль. Потом он расстегивает штаны, и я понимаю, что будет.

— Открой рот, — командует он, приставляя член к моим губам. — Шире.

Я смотрю на него снизу вверх. В его глазах — безумие, жажда власти, отчаяние. И впервые я вижу в них не монстра, а жалкого, сломленного человека, который цепляется за единственное, что у него осталось — за возможность унижать.

Я могла бы сопротивляться, сжать зубы, могла бы отвернуться или закричать. Но какой в этом смысл? Он всё равно сделает по-своему. Он всегда делает то, что хочет.

Открываю рот.

Он вводит свой член глубоко, почти до рвотного спазма. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как слезы текут по щекам, но это не слезы боли — это слезы презрения. К нему. К себе. И к этой унизительной, мерзкой сцене.

— Вот так, — шипит он, двигаясь ритмично, грубо, не считаясь с моими ощущениями. — Ты будешь принимать меня всегда, где и когда я захочу.

Я молчу. Не могу говорить, даже если бы хотела. Только чувствую, как в горле поднимается тошнота, как слезы смешиваются со слюной, как он кончает мне в рот с хриплым стоном, а потом отстраняется.

— Глотай, — приказывает он.

Я глотаю, потому что лучше проглотить, чем сплюнуть и спровоцировать новую волну насилия.

Он смотрит на меня сверху вниз, поправляя штаны. В его глазах отражается удовлетворение с чем-то еще. Может быть, сомнением или страхом?

— Ты думаешь, он спасет тебя? — спрашивает он тихо. — Думаешь, этот рейнджер пришел за тобой? Он пришел за своим прошлым. За тем, что не смог простить себе. А ты — просто предлог.

Смотрю на него и молчу.

— Я уничтожу его, — продолжает Дэмиан, и голос его становится жестче. — Завтра же. Прямо на площади при всех. Чтобы ты видела и знала: никто не смеет вставать между мной и моей собственностью.

Он наклоняется, берет мое лицо в ладони, заставляет смотреть в глаза.

— Ты будешь смотреть, как он умирает. И будешь знать, что это ты его убила своей непокорностью.

Он целует меня в лоб — почти нежно, ласково — и уходит. Дверь закрывается, щелкает замок.

Сижу на кровати, вытирая рот тыльной стороной ладони, и смотрю в стену.

Дэмиан думает, что сломил меня. Думает, что его угрозы заставят меня сдаться. Думает, что, уничтожив Коула, он уничтожит последнюю ниточку, связывающую меня с надеждой.

Он ошибается, не понимая главного: убив Коула, он превратит мою ненависть в оружие.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Ты проиграл, Дэмиан, — шепчу в темноту. — Ты проиграл в тот момент, когда решил, что можешь владеть мной.

Грядут перемены.

Глава 32. План побега

Два дня после разговора с Дэмианом я живу в каком-то странном, пограничном состоянии. С одной стороны — ледяное спокойствие человека, которому нечего терять. С другой — лихорадочное, пульсирующее ожидание. Каждый шорох за дверью заставляет сердце замирать, каждый шаг в коридоре — вскидывать голову.

Вера приходит дважды в день, как обычно.

На третий день, когда она наклоняется поправить подушки, в мою ладонь скользит еще одна записка. Я зажимаю ее в кулаке, не глядя, не дыша, и жду, пока Вера закончит уборку и уйдет.

Дверь закрывается. Щелкает замок.

Я разворачиваю бумажку дрожащими пальцами. Буквы те же — торопливые, неровные.

«Сегодня. После отбоя. Будь готова. Вера проведет».

Я сжигаю записку над пламенем свечи, растираю пепел между пальцами, сдуваю в щели между половицами. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая верить.

Сегодня. После отбоя.

Я смотрю на цепь на своем запястье. На дверь, за которой дежурит стража. На окно, заколоченное снаружи после моей попытки побега.

Как? Как они собираются это сделать?

День тянется бесконечно. Я считаю удары сердца, шаги за дверью, трещины на потолке — всё, лишь бы не сойти с ума от ожидания.

Вера приходит с ужином раньше обычного. В глазах ее — предупреждение. Она ставит поднос, наклоняется поправить скатерть и шепчет, почти не разжимая губ:

— Сегодня. После полуночи, не спите.

Я киваю чуть заметно. Она выпрямляется и уходит, как ни в чем не бывало.

Я смотрю на еду, но кусок в горло не лезет. Отодвигаю тарелку, ложусь на спину и смотрю в потолок. Жду.

Полночь приходит медленно, как старая, уставшая женщина, которая не хочет никуда торопиться. Сначала за окном гаснут последние отблески заката, потом наступают сумерки, тягучие, липкие, бесконечные. Потом глубокая, непроницаемая темнота.

Я лежу, не шевелясь, вслушиваясь в каждый звук. Шаги стражи в коридоре становятся реже, потом совсем затихают. Ветер за окном завывает, мечется, будто тоже ждет.

И вдруг — тихий, едва слышный скрежет в замке.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется в бешеном ритме.

Дверь бесшумно открывается. В проеме — силуэт. Маленький, хрупкий, женский. Вера.

Она скользит в комнату, как тень, бесшумно закрывает за собой дверь. Подходит к кровати, наклоняется, и в свете луны я вижу ее лицо — сосредоточенное, решительное, без тени обычной маски равнодушия.

— Тихо, — шепчет она, прикладывая палец к губам. — Ни звука.

В руке у нее — маленький ключ. Она вставляет его в замок на моей цепи, и тот открывается с тихим, едва слышным щелчком.