У меня внутри всё холодеет.

— А парень... — продолжает Дэмиан, — он зараженный. Разумный, но зараженный. Таких обычно отправляют в ущелье сразу, без разговоров. Но я уговорил отца проявить милосердие. Пока.

— Что ты хочешь?

— Я? — он делает удивленное лицо. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на них. Чтобы ты увидела, как они стоят, униженные, под охраной. Чтобы ты поняла: никто не спасет тебя. Никто не сможет противостоять нашей власти.

Он отпускает мой подбородок, отступает на шаг.

— А потом, может быть, я разрешу тебе поговорить с ними. Если будешь хорошей девочкой.

— Хорошо себя вести? — переспрашиваю я, и в голосе моем звучит горечь.

— Да. Не дергаться, не кричать, не пытаться бежать, — он чеканит каждое слово. — Стоять рядом со мной, улыбаться, когда я скажу, молчать, когда я скажу. И тогда, возможно, ты получишь минуту разговора со своим героем.

Сжимаю кулаки, но киваю.

— Умница, — он целует меня в лоб. — Пойдем. Народ ждет.

Площадь Элизиума заполнена людьми. Их сотни — чистые, чужаки, меченые, все собрались здесь, чтобы поглазеть на зрелище. В центре, у подножия храма, воздвигнуто невысокое возвышение, на котором стоят стражи в парадной форме. А между ними — двое.

Я узнаю Коула сразу. Даже издалека, даже сквозь толпу, даже несмотря на то, что он изменился — похудел, осунулся, щеки ввалились, под глазами темные круги. Но осанка та же, прямая, гордая, несмотря на оковы на руках. И глаза — серые, острые, смотрящие прямо на меня сквозь сотни людей.

Рядом с ним — молодой парень, тот самый, с фермы. Он тоже в оковах, и красные глаза его испуганно блестят, но он держится, старается не смотреть по сторонам.

А в первом ряду толпы, почти у самого ограждения, я вижу Оливера.

Мой брат. Живой. Он стоит, подавшись всем телом вперед, будто хочет прорваться сквозь строй стражников, сквозь расстояние, сквозь все эти дни разлуки. Лицо его осунулось, повзрослело, под глазами залегли темные тени, но глаза — те же самые, родные, синие, как у мамы, — смотрят на меня с такой болью, с такой отчаянной тоской, что у меня сердце разрывается на части.

— Мэй! — кричит он, и голос его перекрывает гул толпы. — Мэй!

Он рвется вперед, пытаясь протиснуться сквозь оцепление, но стражи хватают его за плечи, удерживают, что-то грубо выкрикивают. Оливер сопротивляется, не сводя с меня глаз, и в этом взгляде — вся его любовь, весь страх, вся надежда, которую он, кажется, тоже уже потерял, но сейчас, увидев меня живую, обрел снова.

Я делаю шаг к нему — и Дэмиан перехватывает мою руку, сжимает до боли.

— Спокойно, — шипит он мне в ухо. — Ты помнишь уговор.

Я замираю. Стою, как каменная, глядя на брата, на Коула, на этого несчастного парня с красными глазами, и чувствую, как внутри разрывается что-то важное.

Дэмиан ведет меня через толпу. Люди расступаются, шепчутся, косятся. Я слышу обрывки фраз: "избранница", "та самая", "смотрите, какая бледная". Мне всё равно. Я смотрю только вперед, на возвышение, на него.

Коул смотрит на меня. В его глазах отражается столько всего, что я не могу прочитать все. Боль — за то, что со мной сделали. Переживание — как я оказалась рядом с Дэмианом, как дожила до этого дня. Надежда — что еще не всё потеряно. И что-то еще, теплое, глубокое.

Мы подходим к возвышению. Дэмиан останавливается в двух шагах, не отпуская моей руки. Стражи вытягиваются по стойке смирно.

— Народ Элизиума! — голос Дэмиана разносится над площадью, громкий, властный. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы увидеть проявление нашей силы и нашего милосердия. Эти люди, — он указывает на Коула и парня, — посмели просить убежища в нашем городе. Один из них — дезертир, предатель, сбежавший от своего долга. Другой — зараженный, нечистый, которого по закону следовало бы избавить от страданий.

Толпа гудит. Кто-то выкрикивает ругательства, кто-то свистит.

— Но я, — продолжает Дэмиан, — по просьбе моей возлюбленной избранницы, решил проявить милосердие. Они останутся в Элизиуме. Пока. Под надзором. И если будут вести себя хорошо, может быть, мы позволим им остаться.

Он поворачивается ко мне, и в глазах его — торжество. И я понимаю. Он дарит мне жизнь Коула, чтобы потом использовать это как кнут. Чтобы я знала: он может отнять её в любой момент.

— Подойди, — говорит он тихо, только мне. — Поговори с ними. Я разрешаю.

Я делаю шаг вперед, и руки стражей расступаются, пропуская меня к краю возвышения. Коул смотрит на меня, и я вижу, как напрягаются его плечи, как сжимаются кулаки в оковах.

— Мэй, — говорит он тихо, и голос его — низкий, хриплый. — Я искал тебя. Все это время.

Я подхожу ближе. Еще шаг. Еще. Мы почти касаемся друг друга.

— Зачем? — шепчу я. — Зачем ты пришел? Здесь опасно. Он убьет тебя.

— Я знаю, — Коул смотрит мне в глаза, и в его взгляде — такая горечь, что у меня сердце останавливается. — Знаю, что опасно. Знал, когда вел вас сюда. Знал, что Элизиум — это клетка. Я ведь сам здесь был. И все равно привел вас к этим воротам.

Он замолкает, сглатывает. Видно, как ходят желваки на его скулах.

— Я думал... — голос его срывается. — Думал, так будет лучше. Думал, здесь Оливер получит лекарство, вы будете в безопасности, под защитой стен. А сам ушел, как трус. Не захотел возвращаться в это место. Оставил вас здесь одних.

— Коул...

— Дай сказать, — перебивает он. — Я ушел, а вы остались. И все эти месяцы я не находил себе места. Знал, что здесь творится. Знал, что Кассиан делает с людьми. Знал, что Дэмиан... — он сжимает кулаки, оковы звенят, — что он делает с такими, как ты. И ничего не делал. Ждал, искал, выжидал. А ты тем временем... — он смотрит на следы от цепи на моем запястье, на синяки, выглядывающие из-под рукава, и в глазах его вспыхивает такая ярость, что я на мгновение пугаюсь.

— Ты не виноват, — шепчу я.

— Виноват, — отрезает он. — Я привел вас сюда. Я должен был вас защитить. А вместо этого бросил.

— Как ты нашел меня?

— С этим парнем, — он кивает на молодого зараженного, который стоит чуть поодаль, испуганно озираясь. — Мы встретились в лесу. Он рассказал про вас, про ферму, про то, как вы убежали. И мы решили искать вместе. Он ждал момента, чтобы пробраться в Элизиум. Я просто не мог больше ждать.

Я смотрю на него, и слезы текут по щекам.

— Мы выберемся, — шепчет он. — Обещаю. Я вытащу тебя отсюда.

— Время вышло! — голос Дэмиана разрезает наш шепот, как нож.

Я сопротивляюсь, пытаясь вырваться, но он держит крепко.

— Еще секунду, — прошу я. — Пожалуйста.

— Нет, — отрезает Дэмиан. — Ты получила, что было обещано. Теперь — назад.

Он тащит меня прочь, а я оглядываюсь, пытаясь запомнить каждую черточку лица Коула.

— Я вернусь! — кричит он мне вслед. — Слышишь?

Киваю, задыхаясь от слез.

Дэмиан уводит меня с площади, сквозь расступающуюся толпу, прочь от возвышения, прочь от него.

Я буду держаться столько, сколько смогу.

Вечером сижу на кровати, прикованная цепью, и смотрю на свои руки. На них — старые, уже заживающие следы. Но внутри меня — кровоточащая рана.

Он здесь, рядом. Рискнул жизнью ради нас с братом.

И я должна выжить. Должна дождаться и помочь.

Дверь открывается. Входит Вера с ужином. Ставит поднос, смотрит на меня долгим взглядом, потом наклоняется близко-близко и шепчет:

— Говорят, скоро ветер переменится, держитесь.

Я киваю, не смея дышать.

Она уходит. А я сижу и смотрю в стену, и впервые за долгие недели внутри не пустота, а разгорается огонь надежды.

Глава 31. Третий лишний

Дверь распахивается с таким грохотом, что я вздрагиваю, хотя ждала его. Знала, что он придет. Знала, что этот разговор неизбежен, как закат, как рассвет, как дыхание. И всё равно каждый раз, когда он врывается вот так — внутри что-то сжимается в тугой, болезненный узел.

Дэмиан стоит на пороге, и лицо его — маска ярости. Глаза горят бешенством, ноздри раздуваются, пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. Он не просто зол — он в бешенстве, в том самом, животном, неконтролируемом состоянии, когда человек перестает быть человеком и превращается в зверя.