Вечером приходит Дэмиан. Я слышу его уверенные шаги задолго до того, как он входит. Дверь открывается, и он застывает на пороге, вглядываясь в меня.

— Ты какая-то другая сегодня, — говорит он, и в голосе его звучит подозрение.

— Просто устала, — отвечаю я, глядя в стену. — Спала плохо.

— Глаза горят, — он подходит ближе, садится на край кровати. — Ты что-то задумала?

— Я ничего не задумываю, — мой голос ровен, безразличен, как у куклы. — Я просто хочу, чтобы ты ушел.

Он смотрит долго, изучающе. Потом криво усмехается.

— Все такая же дерзкая, — говорит он. — Ничего, я это выбью.

После непродуктивного диалога он, как обычно, берёт моё тело. Я не сопротивляюсь, но и не участвую. Лежу, глядя в потолок, считая трещины. Он заканчивает быстро, раздраженный моим безразличием, и уходит.

Я остаюсь одна. С бумажкой под матрасом. С надеждой, которая теперь жжет сильнее любой ненависти.

Снова не сплю. Смотрю в потолок и думаю о нем. О Коуле. О его серых глазах, о его голосе во сне, о его руках, которые касались моего лица. «Я вернулся. Жди.»

— Я жду, — шепчу я в темноту. — Только бы это был ты.

За окном воет ветер. Или волки. Или мне кажется. Но теперь в этом вое есть что-то другое. Не страх. Ожидание.

Я закрываю глаза. И снова вижу лес. Темный, холодный, пахнущий свободой. Река. И он, стоящий на камне.

— Я здесь, — шепчу я. — Я жду.

Тишина, наполненная обещанием.

Глава 28. Дно

Дни слились в одну бесконечную, серую ленту, где утро неотличимо от вечера, а ночь — от беспросветного забытья. Я перестала их считать — какой в этом смысл? За окном сменяют друг друга рассветы и закаты, снег сменяется слякотью, слякоть — новым снегом, а я всё здесь. Прикованная к этой кровати, к этой комнате, к этому телу, которое больше не чувствует моим.

Я превратилась в оболочку. В пустую скорлупу, которая механически открывает рот, когда служанка приносит еду, механически глотает, механически поворачивается на бок, когда Дэмиан приходит по ночам. Он больше не спрашивает, не пытается заговорить. Ему и не нужно — он получает то, за чем приходит, и уходит.

Я даже не ненавижу его больше. Ненависть — это слишком сильное чувство, слишком живое. А во мне не осталось ничего живого. Только тупая, вязкая пустота, которая заполняет каждую клетку, каждый нерв, каждую мысль.

Иногда я смотрю на свои руки и не узнаю их. Чьи это пальцы — такие тонкие, бледные, с синеватыми следами от цепей? Чьи это запястья, исполосованные шрамами — одни зажившие, другие свежие? Не мои. Не могут быть моими.

Иногда я смотрю в маленькое зеркало на стене и не узнаю лицо. Пустые глаза, ввалившиеся щеки, серую кожу. Кто эта женщина? Где Мэй, которая выживала в лесу, тащила на себе брата, боролась с зараженными? Её нет. Осталась только тень.

Я забыла, зачем живу.

Нет, это неправда. Я помню — Оливер. Где-то там, за этими стенами, есть Оливер. Но эта мысль приходит всё реже, тает, как утренний туман под солнцем. Что я могу для него сделать? Я прикована. Я беспомощна. Я ничто.

Иногда мне кажется, что я уже умерла. Что это и есть смерть — бесконечное, тягучее существование без надежды, без цели, без смысла. Просто тело, которое ест, спит, позволяет себя трогать. Пустота в человеческой оболочке.

Сегодня Дэмиан приходит не ночью, а днём. Я слышу его шаги и даже не поворачиваю головы. Какая разница?

Дверь открывается, и он входит. В руках — поднос с едой. Странно. Обычно этим занимается служанка.

— Добрый день, моя хорошая, — говорит он, и голос его сочится приторной лаской. — Я решил сегодня сам покормить тебя. Как тебе такая забота?

Я молчу. Смотрю в стену.

Он ставит поднос на тумбочку, садится на край кровати. Берёт тарелку с кашей, ложку. Зачерпывает, подносит к моим губам.

— Открой ротик, Мэй. Надо кушать.

Я не реагирую. Тогда он пальцами сжимает мне челюсть, разжимая зубы, и вталкивает ложку в рот. Каша течёт по подбородку, по шее, пачкает рубашку.

— Ну что же ты, — притворно вздыхает он, вытирая мне лицо салфеткой. — Неаккуратно. Придётся учить тебя заново, как маленькую.

Он зачерпывает новую ложку.

— Скажи, Мэй, — голос его становится вкрадчивым, опасным. — Когда я кормлю тебя с ложки, ты думаешь о том, чем ещё я могу тебя накормить?

Я вздрагиваю. Впервые за долгое время внутри что-то отзывается — омерзение, гадливость, тлеющее презрение.

— Что молчишь? — он наклоняется ближе, заглядывает в глаза. — Я спрашиваю: тебе всё равно, что глотать? Ты же глотаешь всё, что я даю. Покорно, молча. Как дрессированная псина.

Я отворачиваюсь. Он довольно смеётся.

— Молчишь? Ну молчи. Мне даже нравится. Ты стала такой послушной. Раньше хоть искры были, злость, огонь. А теперь — пустота. Идеальная кукла.

Он кормит меня дальше. Ложка за ложкой, комментируя каждый глоток, каждое движение. Я позволяю. Потому что сопротивляться нет сил.

— Когда ты меня выпустишь? — спрашиваю я вдруг. Голос хриплый, будто не мой.

Он замирает. Поднимает бровь.

— О, заговорила. И что же ты хочешь услышать?

— Когда? — повторяю я. — И как там Оливер?

— Оливер? — он усмехается. — Твой братец жив-здоров. Работает, старается.

— Когда ты меня выпустишь? — в третий раз спрашиваю я, и в голосе моём нет мольбы. Только усталость.

Дэмиан отставляет тарелку, берёт моё лицо в ладони, поворачивает к себе.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Я смотрю. В его глазах — самодовольство, сытость, власть.

— Я выпущу тебя, — говорит он медленно, чеканя каждое слово, — когда ты раскаешься в своих грехах. Когда поймёшь, как была неправа. Когда на коленях попросишь прощения за то, что посмела сбежать, посмела думать о другом, посмела ненавидеть меня.

— Прощения? — шепчу я, и в голосе моём звучит тень былой горечи.

— Да. Ты согрешила, Мэй. Против меня, против нашей любви, против богов. Искупить это можно только искренним раскаянием. Покайся — и я подумаю.

Он отпускает моё лицо, встаёт, поправляет одежду.

— А пока — сиди здесь. Думай. Молиcь. Вспоминай, как хорошо тебе было со мной. И может быть, со временем, ты поймёшь.

Он уходит. Дверь закрывается, щёлкает замок.

Я остаюсь одна.

Смотрю на свои руки. На цепь. На потолок с трещинами.

— Раскаяние, — шепчу я в пустоту, и слово это звучит чуждо, как с чужого языка.

Я пытаюсь представить, как встаю на колени, как прошу прощения. И не могу. Во мне нет раскаяния. Во мне нет ничего, кроме пустоты.

Но, может быть, пустота — это тоже выход. Может быть, если я стану совсем пустой, совсем мёртвой внутри, он потеряет ко мне интерес и отпустит. Или убьёт. И то и другое — лучше, чем это.

Я закрываю глаза.

За окном воет ветер.

А я лежу и жду. То ли чуда, то ли смерти.

Ничего не приходит.

Только пустота.

Глава 29. Стук в ворота

Утро начинается с лязга замка, с тяжелых шагов, с запаха баланды, который давно перестал вызывать хоть какие-то чувства. Я лежу, глядя в потолок, и даже не поворачиваю головы, когда дверь открывается.

Вера входит бесшумно, ставит поднос на столик. Я слышу, как звякает ложка о край миски, как плещется вода в кувшине. Обычные звуки. Привычные. Мертвые.

Вера задерживается дольше обычного. Я чувствую ее взгляд — настойчивый, почти умоляющий. Краем глаза замечаю, как она оглядывается на дверь, проверяя, не подслушивает ли кто. Потом вдруг наклоняется ко мне, и в руке ее мелькает что-то белое — еще одна записка.

— Тихо, — шепчет она едва слышно, почти беззвучно. — Прочитайте и отдайте. Я ничего не могу объяснить. Просто знайте — не все здесь служат Кассиану.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется в бешеном ритме. Вера уже выпрямилась, лицо ее снова стало бесстрастным, пустым — идеальная маска служанки, которая ничего не видит, ничего не слышит, ничего не знает.