Он научил меня одному — его обещания ничего не стоят.

Мое будет стоить всего.

— Я выживу, — шепчу я в темноту. — Я выживу и убью тебя.

Он хотел, чтобы я верила ему. Верила в его любовь, в его нежность, в его обещания.

Я больше ни во что не верю.

Кроме одного: слово, данное себе, я сдержу.

Глава 27. Во сне или наяву?

Ночь. Я лежу на кровати, прикованная цепью к тяжелой ножке, и смотрю в потолок. Там, на беленой поверхности, ветвятся все те же трещины. Они стали моими единственными собеседниками, немыми свидетелями медленного умирания души. За окном ветер бьется в стекло с отчаянным упорством, будто просится внутрь, будто хочет вырвать меня из этого каменного мешка. Или это не ветер? Может, души тех, кто уже не вернется? А может, мне просто чудится — за стенами так давно не было слышно ничего живого.

Сколько дней прошло после визита Оливера? Два? Три? Я сбилась. Здесь время течет иначе — вязко, неравномерно, как смола. Дни слились в серую, бесконечную ленту, где утро неотличимо от вечера, а ночь — от бесконечного, тягучего забытья.

Дэмиан приходит каждую ночь. Я слышу его шаги в коридоре — тяжелые, уверенные, хозяйские. Цепь звякает, когда он отстегивает ее, и я позволяю ему делать то, зачем он пришел. Молча. Не глядя в глаза. Не отвечая на его редкие вопросы. Я превратилась в вещь, в куклу, в тело, которое можно использовать, — он сам этого хотел, он это получил. Но в моем молчании теперь нет покорности. В нем — лёд. Тот самый, которым скованы реки зимой, под которым вода продолжает течь, ждать, копить силу.

Он чувствует это и злится. Один раз ударил — за то, что смотрела сквозь него. В другой раз просто ушел, хлопнув дверью. Мне все равно.

Сегодня он тоже приходил. Спросил что-то — я не расслышала, да и не вслушивалась. Ответила односложно, глядя в стену. Он постоял, помолчал и ушел. И хорошо.

Цепь холодит запястье — металл давно стал продолжением кожи, но тепла в нем не прибавляется. В комнате душно, пахнет застоявшимся воздухом, моим страхом и еще чем-то тошнотворным — кажется, так пахнет безнадежность. Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон, как в черную ледяную воду, — без сопротивления, без надежды, без желания просыпаться.

Лес.

Я стою на поляне, и вокруг — лес. Солнце пробивается сквозь кроны, золотит стволы, рассыпается бликами по мху. Я делаю шаг, другой. Под ногами — мягкий мох, упругая трава, сухие ветки, которые хрустят, но не больно. Я не чувствую тяжести в теле, не чувствую усталости. Я свободна. До головокружения, до сладкой боли в легких, до слез.

Я иду на звук шума воды, раздвигая кусты, и выхожу к реке. Той самой, где мы сидели с Дэмианом когда-то, в другой жизни. Но сейчас здесь не Дэмиан. И слава всем богам, в которых я и не верила.

На камне, у самой воды, стоит Коул.

Я узнаю его сразу — по осанке, по арбалету за спиной, по той особенной, напряженной готовности, с которой он всегда всматривался вдаль. Он поворачивается, и я вижу его лицо — обветренное, суровое, с серыми глазами, в которых отражается небо, и с той редкой, почти забытой проницательностью, которую я помню из нашей короткой встречи в пещере.

— Мэй, — говорит он. Голос низкий и спокойный. — Я здесь.

Я бегу к нему. Спотыкаюсь, падаю, вскакиваю — и бегу снова. Вода у берега холодная, но я не чувствую. Я добегаю, хватаю его за руки — он настоящий, теплый, живой. Пальцы сжимают твердые, сильные запястья, и от этого прикосновения по телу разливается ток.

— Коул, — шепчу я, и слезы текут по щекам, соленые, обжигающие. — Ты жив. Ты правда жив.

Он смотрит и поднимает руку, касается моего лица — осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла, будто боится, что я рассыплюсь от одного прикосновения.

— Я вернулся, — говорит он просто. — За тобой.

— Где ты был? — всхлипываю я, не в силах сдержать рвущиеся наружу рыдания. — Почему так долго?

— Искал, — отвечает он. — Тебя. Искал и ждал момента. Теперь нашел. Жди. Я скоро буду.

Вдруг его лицо начинает расплываться, таять, как утренний туман под лучами утреннего солнца. Черты плывут, теряют четкость, становятся призрачными. Я пытаюсь удержать его, схватить крепче, вцепиться в него, но руки проходят сквозь воздух.

— Не уходи! — кричу я, и голос мой разрывает тишину. — Пожалуйста!

Я просыпаюсь в слезах. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка не выдержит, разлетится вдребезги. Лицо мокрое, подушка мокрая, я задыхаюсь от рвущихся наружу рыданий.

— Коул, — шепчу я в темноту, и имя это звучит как молитва, как последняя надежда.

Тишина. Только ветер за окном воет, завывает, мечется, как я в своей клетке.

Я ложусь на спину, смотрю в потолок. Сон был такой реальный — его лицо, его голос, его руки. Я почти чувствовала его тепло, почти верила, что это не сон. Неужели это просто игра уставшего, измученного мозга? Или знак, что я схожу с ума от одиночества и боли?

Внутри, в самой глубине, там, где, казалось, все выжжено дотла, что-то шевелится. Маленькое, робкое, почти невесомое. Надежда. Та самая, которую я пыталась убить, задушить, похоронить под цепями и телом Дэмиана, под его ночными визитами и утренним равнодушием.

— Если ты жив, — шепчу я в пустоту, и голос мой звучит тверже, чем можно было ожидать, — дай мне знак. Пожалуйста.

Утро проходит медленно, нехотя, будто тоже не хочет начинать новый день в этом месте. Оно холодное, мрачное, серое — такое же, как все предыдущие. Служанка входит без стука — та же молчаливая женщина с испуганными глазами, которую поставили вместо Эльзы. Она ставит поднос с завтраком на столик у окна, поправляет кувшин с водой. Я смотрю на нее равнодушно, скользя взглядом, не задерживаясь.

Но сегодня что-то меняется. Когда она наклоняется, чтобы убрать пустую миску со вчерашнего ужина, ее рука на секунду замирает. И под мою подушку скользит что-то — маленькое, почти невесомое, бумажное.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется в бешеном ритме. Служанка даже не смотрит на меня — быстро заканчивает уборку и исчезает за дверью. Щелкает замок, отрезая меня от мира.

Я лежу, боясь пошевелиться. Что это? Ловушка? Очередная проверка Дэмиана? Способ поймать меня на новой попытке побега?

Осторожно, стараясь не шуметь цепью, я засовываю руку под подушку. Пальцы нащупывают сложенный в несколько раз клочок бумаги — грубой, дешевой, какую используют торговцы и те, кто не принадлежит к внутреннему кругу.

Я разворачиваю. Буквы кривые, неровные, писано второпях. Но разобрать можно.

«Я вернулся. Жди.»

У меня перехватывает дыхание. Я перечитываю снова и снова, вглядываясь в каждую букву, каждую черточку, будто они могут исчезнуть, раствориться в воздухе, оказаться игрой воображения. «Я вернулся. Жди.»

Это он? Коул? Или кто-то из подполья, о котором говорила Лина? Может, те трое бродяг из леса решились наконец? Или это ловушка, искусно подстроенная Дэмианом, чтобы проверить мою верность?

Я комкаю бумагу, прячу в кулаке, прижимаю к груди. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно за дверью, за стенами, во всем Элизиуме.

— Жди, — шепчу я, и слово это отдается во мне дрожью. — Я буду ждать.

Внутри — ураган из страха, надежды, недоверия — все перемешалось, закрутилось в бешеном вихре. Если это правда — если он вернулся, если он ждет за стенами, — значит, есть почти невозможный шанс на свободу. Если это ловушка — меня убьют. И Оливера тоже.

Я смотрю на цепь, на дверь, на зарешеченное окно. Я в клетке. Но клетку можно открыть. Нужно только найти ключ.

Я зажимаю бумажку в кулаке так сильно, что ногти впиваются в ладонь, оставляя болезненные отметины.

День тянется бесконечно, как старая, заезженная пластинка. Я не могу есть — еда застревает в горле. Я не могу спать — стоит закрыть глаза, как перед ними встает его лицо из сна. Я только смотрю на дверь, жду, прислушиваюсь к каждому шороху в коридоре.