Тишина.

Но теперь она не пугает. Теперь она — союзник. Теперь она — обещание.

За окном воет ветер. А я сижу на холодном полу и смотрю в темноту, и в темноте этой зарождается новая я. Та, которая готова дать отпор.

Дэмиан думал, что сломал меня. Он ошибся. Он только что создал своего самого страшного врага.

Я закрываю глаза и вижу лес. Темный, холодный, пахнущий свободой. Там, у костра, сидят трое с красными глазами. Ждут.

— Я скоро, — шепчу я. — Дождитесь.

И впервые за долгое время — улыбаюсь.

Глава 26. Наказание

Первое, что я чувствую, когда прихожу в себя — запах.

Знакомый, до тошноты привычный, въевшийся в поры, в память, в самую душу — его запах. Я в комнате, которую Дэмиан называл "нашей". Лежу на той же кровати, где он каждую ночь брал меня, не спрашивая, не дожидаясь согласия, не глядя в глаза.

Открываю глаза. Яркий, болезненный свет сочится сквозь шторы, ложится на пол бледными полосами. День. Уже день. Сколько я спала? Понятия не имею. Голова гудит, как пустой колокол, тело ломит, на запястьях — синяки и ссадины, багровые, лиловые, уже начавшие желтеть по краям.

Пытаюсь сесть — и замираю.

К руке пристегнута цепь. Тонкая, изящная, на первый взгляд похожая на украшение — но железная, холодная, с тяжелым замком. Второй конец крепится к массивной ножке кровати, дубовой, неподъемной, вросшей в пол.

Я дергаю. Бесполезно.

— Очнулась.

Его голос режет тишину, как нож. Я вздрагиваю всем телом.

Дэмиан сидит в кресле у окна, лениво откинувшись на спинку, и смотрит на меня. Спокойно, холодно, отстраненно — как на подопытное животное, как на вещь, которую изучают перед использованием. В руке — бокал с вином, багровым, как запекшаяся кровь.

— Долго ты спала, — говорит он, и голос его течет медленно, как патока. — Почти сутки. Я уж думал, придется лекаря звать. Думал, не очнешься. А ты живучая.

— Где Оливер? — мой голос хрипит.

— Жив, — Дэмиан пожимает плечами с ленивым безразличием. — Пока жив. В мастерской, под охраной. Работает, ест, спит. Даже не пытался бежать. Умный мальчик, в отличие от сестры.

Я выдыхаю — и только сейчас понимаю, что все это время не дышала, задерживала воздух в легких.

— А это? — я дергаю цепью, и она звякает, жалобно, обреченно. — Зачем?

— Затем, что ты убежала, — он встает, неспешно ставит бокал на подоконник, подходит ближе. Садится на край кровати, и пружины жалобно стонут под его весом. Смотрит на меня сверху вниз, и в глазах его — лед. Ни жалости, ни гнева, ни боли. — Затем, что ты предала меня. Затем, что я должен быть уверен, что ты больше не попытаешься.

— Я не предавала, — голос мой звучит тихо, но твердо. — Я хотела увидеть брата. Ты обещал, что я смогу его видеть.

— Врешь, — он наклоняется, берет мое лицо в ладони, сжимает так, что пальцы впиваются в щеки, заставляя смотреть в глаза. В его зрачках — пустота. Абсолютная, бескрайняя пустота. — Ты хотела бежать. Ты искала способ. Думала, я не знаю? Думала, твой братец такой осторожный? Думала, я не узнаю про то, что Оливер кому-то что- то передавал? Ты думала, я слепой?

У меня внутри все холодеет. Он все знает. Все эти дни, все эти недели — он просто ждал. Ждал, когда мы сделаем шаг, чтобы наказать.

— Дэмиан...

— Заткнись, Мэй, — перебивает он, и голос его звучит ровно, без эмоций. Будто он не меня наказывает, а обсуждает погоду. — Теперь ты будешь молчать, пока я не разрешу говорить. Поняла?

Я молчу. Сжимаю зубы так, что скулы сводит.

Он отпускает мое лицо, встает, подходит к окну. Смотрит на улицу.

— Ты моя, Мэй, — говорит он тихо, не оборачиваясь. — Я люблю тебя. Но ты должна понять простую вещь: за предательство платят. Ты лишена всего. Прогулок, лазарета, свободы. Ты будешь находиться здесь. В этой комнате. Я буду приходить, когда захочу. Еду будет приносить служанка. И ты будешь благодарна за каждый кусок.

— А Оливер?

— Оливер будет работать, — он поворачивается, и на губах его играет легкая, почти ласковая улыбка. — Пока хорошо работает — жив. Если ты будешь хорошо себя вести — может, раз в неделю будешь его видеть. Если нет... — он замолкает, смотрит многозначительно, и в этом взгляде — обещание боли.

— Ты чудовище, — шепчу я, и слышу в своём голосе презрение.

— Я любящий муж, — поправляет он, и в этой поправке — столько самодовольства, что меня захлестывает волной ярости. — Который не потерпит предательства.

Он подходит ближе, наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб. И в этот момент внутри меня просыпается зверь. Тот самый, которого я усыпляла месяцами, уговаривала, заставляла молчать — встает на лапы, скалит зубы и требует выхода. Я больше не могу его сдерживать.

Я вцепляюсь ногтями в его лицо.

— Я ненавижу тебя! — ору я, царапая, раздирая кожу, целясь в глаза, в губы, в эту его самодовольную улыбку. — Мразь!

Он взвывает — скорее от неожиданности, чем от боли. Отшатывается, хватается за щеку, и между пальцев проступает кровь. Смотрит на свои руки, на кровь, и лицо его меняется. Лёд в глазах превращается в пламя. Настоящее, дикое, неконтролируемое пламя.

— Сука! — рявкает он, и это уже не тот спокойный, холодный Дэмиан, что был минуту назад.

Он хватает меня за плечи, с силой швыряет на кровать, переворачивает лицом вниз. Я пытаюсь вырваться, брыкаюсь, царапаю простыни, но он наваливается сверху, прижимает всем телом, не давая пошевелиться.

— Думала, я позволю тебе так со мной себя вести? — шипит он мне в ухо, и дыхание его обжигает. — Думала, царапаться будешь, как кошка? Я тебя приручу, сука. Я из тебя всю дурь выбью.

— Пошел ты! — ору я, пытаясь сбросить его.

— Ненавидишь? — он смеется, и смех этот страшен — в нем нет ничего человеческого. — А знаешь, что меня заводит больше всего? Твоя ненависть. Твое сопротивление. Твоя дикость. Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не чувствую, как ты заводишься, когда я тебя ломаю?

— Ты больной ублюдок! — кричу я, и слезы бессилия текут по щекам. — Тебя лечить надо!

— Лечить? — он рвет на мне одежду, обнажая спину, ягодицы. — Это ты меня лечишь, Мэй. Каждую ночь. Своим телом. Своей злостью. Своей ненавистью.

Он входит грубо, я кричу от боли — пронзительной, раздирающей, невозможной. Но он не останавливается. Двигается яростно, ритмично вбивая меня в матрас.

— Тебе нравится? — шипит он мне в ухо, кусая мочку, шею, плечи. — Нравится, когда я тебя так трахаю? Скажи, сука! Скажи, что тебе нравится!

— Ненавижу! — ору я, задыхаясь от боли и ярости, на моих глазах проступают слёзы. — Я ненавижу тебя!

— Да, — выдыхает он, ускоряясь. — Да, кричи. Я люблю, когда ты кричишь. Твоя ненависть возбуждает меня сильнее любой любви.

— Ты больной! — всхлипываю я, вцепившись в подушку. — Больной ублюдок!

— Может быть, — он смеется, и в этом смехе — безумие. — Но ты — моя. И я никогда тебя не отпущу.

Он кончает с рыком, вжимая меня в кровать, вдавливая в самое ее нутро. Я чувствую, как он пульсирует во мне, как заполняет меня собой, и это отвратительно, унизительно, невыносимо.

Он замирает на мгновение, тяжело дыша. Потом медленно поднимается, застегивает штаны, смотрит на меня сверху вниз.

— Знаешь что? Твоя ненависть... она делает тебя только красивее.

Я переворачиваюсь на спину, смотрю на него, и в глазах моих — пламя.

— Однажды, — шепчу я, и голос мой тих, но в нем — клятва. — Однажды я убью тебя. Своими руками. И буду смотреть, как ты подыхаешь.

Он замирает. Смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. А потом — улыбается. Медленно, страшно, довольно.

— Жду, — говорит он. — Это будет интересно.

Он уходит. Дверь закрывается, щелкает замок. Я остаюсь одна, прикованная к кровати, с болью в теле и ненавистью в душе.

Цепь гремит, когда я пытаюсь сесть.

Сколько раз он обещал мне что-то? "Я не трону тебя без спроса". "Я буду ждать". "Я люблю тебя больше жизни". Все это была ложь — красивая, искусная, но ложь.