Надежда? Или отчаяние?

Это чувство — оно живое. Оно шевелится, дышит, требует выхода.

Вечером Дэмиан приходит, как обычно смотрит на меня подозрительно, но молчит. Берет свое, не спрашивая. Я позволяю, глядя в потолок и думая о лесе.

О тех троих с красными глазами. О брате. О том, что, может быть, еще не все потеряно.

— Ты сегодня какая-то другая, — говорит он после, лежа рядом. — Мысли опять где-то?

— Устала, — отвечаю я. — Было много работы.

Я лежу без сна и смотрю в темноту.

Уйти? Остаться? Рискнуть? Смириться?

Дэмиан спит рядом. Такой теплый, уязвимый во сне. Тот, кто бьет и ласкает, насилует и клянется в любви. Тот, от кого я зависима. Тот, кого я, кажется, начинаю ненавидеть. И любить. Одновременно. Это вообще возможно?

Но одно знаю точно: последняя нить, связывающая меня с прошлым, с той Мэй, что выживала в лесу и не сдавалась, еще не оборвана. И пока она есть — я буду бороться.

За Оливера. За себя. За возможность однажды посмотреть на стены Элизиума и сказать: "Прощай".

Глава 25. Правда глаза режет

Просыпаюсь от тяжелого дыхания Дэмиана за спиной — ритмичного, спокойного, но чужого. Лежу неподвижно, глядя в потолок, и считаю трещины на штукатурке. Я считала их уже сотни раз — в те бессонные ночи, когда он спал, а я не могла. Они как шрамы на моей душе, которые не заживают, только разрастаются, ветвятся, тянутся куда-то вглубь.

Я чувствую его тепло, его запах, его руку на своей талии — тяжелую, собственническую, мертвым грузом лежащую на моей коже. И внутри — бездна. Та самая, что поселилась там после той ночи, когда он перестал извиняться и начал просто брать. Брать меня, когда хотел, как берут вещь с полки — без спроса, без нежности, без права на отказ.

Вера входит без стука. Ставит поднос с завтраком на столик у окна, бесшумно раздвигает шторы. Солнце врывается в комнату злым, беспощадным потоком, выхватывает из полумрака синяки на моих запястьях, мертвенную бледность лица, глаза, в которых давно погас свет.

— Господин Дэмиан, — говорит она тихо, но внятно. — Вас отец ждет. Срочно.

Он просыпается мгновенно — так просыпаются звери, всю жизнь живущие в опасности. Садится на кровати, трет лицо ладонями, смотрит на меня мутным, еще сонным взглядом.

— Опять, — бормочет он, и в голосе его — глухое раздражение. — Что ему опять надо?

Я молчу. Это безопаснее.

Он встает, одевается быстрыми, отточенными движениями, даже не взглянув на завтрак. У двери замирает на мгновение и оборачивается.

— Вечером приду, — бросает он коротко.

Это не обещание. Не нежность. Это предупреждение, приговор, напоминание о том, что я — его собственность. Я киваю, не поворачивая головы.

Дверь закрывается.

Вера молча подает мне одежду, помогает умыться, ведет в лазарет привычным маршрутом. Привычные стены, привычные лица, привычные люди, которые отводят глаза, когда я прохожу мимо. Избранница. Любимица. Дура. Кукла в золотой клетке.

В лазарете сегодня тихо. Только пара больных с обычными простудами да старик, который умирает в углу, тихо поскуливая, как побитая собака. Лекарь дает ему настойку мака, чтобы не мучился, но смерть все равно придет — может, сегодня, может, завтра. Какая разница?

Я мою полы, меняю бинты, раздаю еду, и в этом механическом однообразии есть своеобразное спасение. Руки делают привычное дело, а мысли в голове не роятся.

После обеда Вера отлучается по своим делам, и я остаюсь одна в подсобке, перебираю старые бинты. Работа однообразная, но она хоть как-то заполняет время, не дает провалиться в черную бездну отчаяния.

Вдруг слышу голоса.

Они доносятся из-за стены, тонкой дощатой перегородки, за которой, кажется, кабинет лекаря. Но голос не лекаря — низкий, скрипучий, пропитанный той особенной властностью, которая бывает только у людей, привыкших повелевать жизнью и смертью.

— ...долго еще терпеть эту комедию? — голос Кассиана. Сухой, как шелест осенних листьев, и такой же холодный.

— Отец, она не такая, как те, — голос Дэмиана. Напряженный, срывающийся, с той жалкой ноткой, которая появляется у него только в разговорах с отцом.

— Другая? — Кассиан усмехается, и в этой усмешке — столько презрения. — Все они другие, пока с ними интересно. А потом надоедают. Ты же знаешь эту истину, сынок.

— Я знаю, но...

— Что "но"? — перебивает Кассиан, и голос его становится жестче, как сталь, которую закаляют в огне. — Девка привязалась к тебе? Хорошо. Используй это. Пусть думает, что нужна. А когда надоест — отправим в ущелье, как тех идиоток.

У меня внутри все обрывается. Сердце пропускает удар, потом разгоняется, колотясь где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Отец... — голос Дэмиана звучит глухо, но в нем нет удивления. Нет ужаса. Только покорность.

— Что "отец"? — Кассиан повышает голос, и теперь он гремит, как гром среди ясного неба. — Ты думаешь, я не знаю, сколько их было? Трое? Всех в ущелье отправили. И эту туда же отправим, когда наиграешься. И даже лучше не плодить слабаков и противников нашей веры.

— Она не слабая, — пытается возразить Дэмиан, но в голосе его нет веры. Только привычное, выученное сопротивление.

— Все они слабые, — отрезает Кассиан, и каждое слово его падает, как камень в могилу. — И ты слабый. Потому и цепляешься за каждую юбку. Но я тебя научу. Научу не привязываться. Научу использовать и выбрасывать. Научу быть мужчиной.

Тишина. Такая густая, что можно захлебнуться. Слышу, как тяжелые шаги удаляются. Дверь хлопает, и этот звук отдается во теле, как выстрел.

Я стою, прижавшись спиной к стене, и не могу пошевелиться. В ушах шумит кровь, перед глазами плывут черные пятна, и единственное, что я слышу сквозь этот гул — слова Кассиана, въевшиеся в мозг раскаленным железом.

Лина говорила об исчезнувших девушках. Те, кто был до меня. Дэмиан знал. Он все время знал. И молчал. И продолжал играть в любовь, в нежность, в "ты моя единственная". И, судя по всему, ему ни капли не жаль.

Я сползаю по стене на пол. Перед глазами — его лицо, когда он клялся мне в любви. Его слезы, когда он просил прощения. Его руки, которые били и ласкали, насиловали и обнимали. И все это — ложь. Спектакль для глупой куклы, которую готовят на убой.

Не знаю, сколько я так сижу. Минуту? Час? Очнулась от того, что Вера трясет меня за плечо, и лицо ее искажено тревогой.

— Вам плохо? — голос ее звучит откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. — Мэй? Что с вами?

— Ничего, — отвечаю я чужим, мертвым голосом. — Голова закружилась. Сейчас пройдет.

Встаю, опираясь на стену. Ноги не слушаются, подкашиваются, но я иду. Надо идти. Надо делать вид, что ничего не случилось. Играть свою роль до конца.

Весь остаток дня я работаю как заведенный механизм, а перед глазами стоит только одно: лицо Дэмиана. И слова Кассиана, которые разъедают душу, как кислота.

Вечером Вера ведет меня домой. Я не помню, как мы дошли. Я просто брела, переставляя ноги, глядя в одну точку перед собой, пока внутри меня зрело что-то страшное, холодное, неумолимое.

Дома ждет Дэмиан.

Он сидит в кресле у камина, с бумагами в руках.

— Мэй, — говорит он, откладывая бумаги. — Я скучал.

Я смотрю на него и вижу впервые по-настоящему, без розовых очков, без иллюзий, без той проклятой надежды, которая теплилась во мне эти месяцы. Вижу хищника в человеческой коже. Вижу лжеца, который использует любовь как самое изощренное оружие. Вижу труса, который не может защитить даже тех, кого якобы любит, и даже не пытается.

— Дэмиан, — говорю я тихо. Голос мой звучит ровно, спокойно, почти безжизненно. — Надо поговорить.

Он поднимает бровь, откладывает бумаги, жестом приглашает меня сесть рядом. Я остаюсь стоять.

— О чем?

— О тех, кто был до меня.

Он замирает. Лицо его меняется — тепло утекает из него, как вода из разбитого кувшина, уступая место настороженности.