Вера отвлеклась — заговорила с санитаркой, увлеклась сплетнями. Я скользнула в боковой коридор, потом в кладовку, потом через черный ход — туда, где кузница, где должен быть Оливер.

Сердце колотится где-то в горле, ладони влажные. Если меня поймают — что будет? Еще одна ночь "воспитания"? Еще одна порция "любви" от Дэмиана? Или хуже — Оливера тоже накажут?

Но я должна. Должна увидеть его. Последняя нить, которая связывает меня с той Мэй, что выживала в лесу, ещё боролась и во что-то верила.

Столярная мастерская встречает запахом свежего дерева и смолы. Теплый, живой запах, такой далекий от каменной сырости лазарета и приторного благовония храма. Я стою у входа, вглядываясь в полумрак, и вижу его.

Оливер стоит у верстака, в грубом фартуке, перепачканном смолой. В руках — рубанок, он ровно ведет его по доске, снимая тонкую, пахучую стружку. Он изменился — возмужал, плечи стали шире, движения увереннее, не те детские, а взрослые, мужские. Но когда он поднимает голову и видит меня, в его глазах вспыхивает то же, что и раньше — боль, тревога, любовь.

— Мэй! — он бросает рубанок, подбегает, хватает за руки. — Ты как здесь? Тебя же...

— Тихо, — шиплю я, оглядываясь. — У меня мало времени. Вера отвлеклась, но надолго ее не хватит.

Он смотрит на меня, и его лицо меняется. Сначала радость, потом — ужас. Взгляд его цепляется за мою шею, за воротник платья, который не скрывает синяков.

— Мэй, — шепчет он, и голос его дрожит. — Что у тебя с шеей? А это... — он касается моей руки, из-под рукава виднеется синева, следы от его пальцев.

Я машинально отдергиваю руку. Поздно. Он уже видел.

— Ничего, — отвечаю быстро. — Все хорошо.

— Хорошо? — его голос срывается, в глазах закипает злость. — Мэй, у тебя синяки. Ты похудела так, что кости торчат. Глаза как у мертвеца. Это Дэмиан?

Я молчу. Не могу врать брату. Но и правду сказать не могу — что тогда? Он кинется защищать, пойдет к Дэмиану, к Кассиану, убьет его или погибнет сам. Или его отправят в ущелье, как Лину.

— Оливер, не лезь, — прошу я. — Это не твое дело.

— Не твое дело? — он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Ты моя сестра! Единственный родной человек, который у меня есть! Ты вытащила меня из леса, ты кормила, ты не дала сдохнуть, когда мама погибла! И ты говоришь, что это не мое дело?

— Я сказала — не лезь! — почти кричу я, но вовремя прикусываю язык, оглядываясь на дверь.

Тишина. Только стружка шуршит под ногами да где-то за стеной стучит молот — другие мастера работают. Оливер смотрит на меня долгим взглядом, и в этом взгляде столько боли, что у меня сердце разрывается.

Потом он говорит тихо, с горечью:

— Ты стала другой, Мэй. Совсем другой. Я тебя не узнаю.

— Что?

— Ты изменилась, — повторяет он. — Раньше ты была сильная. Ты боролась. Помнишь, как мы выживали в лесу? Как ты тащила меня, когда я раненый был? Как не дала тем тварям нас сожрать? Ты никогда не сдавалась. А теперь ты своя тень. Смотришь и не видишь. Улыбаешься, а глаза пустые.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри обрывается сухая, натянутая нить, которая держала меня все эти месяцы. Он прав. Я стала другой. Той, кто позволяет себя бить, кто принимает насилие как должное, кто оправдывает мучителя, потому что боится остаться одна.

— Я не знаю, — шепчу я, и голос срывается. — Я не знаю, кто я теперь. Я запуталась, Оливер. Не понимаю, что чувствую, чего хочу, где правда, а где ложь. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

— Ты моя сестра, — твердо говорит Оливер, и в его голосе — та самая сила, которую я, кажется, потеряла. — Ты Мэй. Та, что вытащила меня из леса, та, что не дала умереть, та, что боролась за нас каждую минуту. Помнишь?

— Помню, — отвечаю я, и слезы наворачиваются на глаза. Я смаргиваю их, но они текут, обжигая щеки.

— Мэй, — он берет мою руку, сжимает крепко. — Ты его любишь?

Вопрос застает врасплох. Я открываю рот и сразу закрываю. Иногда мне кажется — да, когда он нежен, когда говорит о детях, когда смотрит с той больной, отчаянной любовью. Иногда — что я ненавижу его, когда он бьет, когда насилует, когда смотрит на меня как на вещь. Иногда — что схожу с ума, потому что эти чувства перемешались так, что не отделить одно от другого.

— Я не знаю, — отвечаю честно. — Я запуталась. Может, это любовь. Может, болезнь. Я свихнулась, Оливер.

Он смотрит на меня со взрослой решимостью, которой я в нем раньше не видела.

— Мэй, послушай, — говорит он тихо. — Я слышал кое-что. Торговцы болтали. Говорят, в лесу, у восточных руин, видели троих зараженных. Кажется, тех самых, что были на ферме. Мужика, женщину и парня.

Я замираю. Воздух застревает в легких.

— Они ищут кого-то, — продолжает Оливер. — Спрашивают про светловолосую девушку с братом. Торговцы говорят, они не бешеные, разумные. Еды просили, но не нападали. Может, это знак, Мэй? Может, они знают что-то? Или хотят помочь?

У меня внутри все переворачивается. Те трое. Те самые, что сидели у костра на ферме, с красными глазами не тронувшие нас. Разумные. Которые просили еды и говорили, что они "почти люди". Они помнят нас.

— А тот... рейнджер? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С ними?

— Не знаю, — Оливер качает головой. — Торговцы не говорили про рейнджера. Только про троих. Может, его там нет. Может, он ушел. Может, погиб.

Я чувствую укол — острый, болезненный, в самое сердце. Надежда, которая жила все это время, теплилась где-то в глубине, вдруг сжимается до размера горошины. Он не с ними. Может, его вообще нет. Может, те слухи о рейнджере, который помогает путникам, были ложью, слухами, игрой уставшего воображения.

— Мэй, — Оливер сжимает мою руку. — Если они ищут нас... может, это шанс? Может, они знают выход из этого ада?

— Выход куда?

— Отсюда, — шепчет он. — Из Элизиума.

Я смотрю на него и вижу — он серьезен. Он готов бежать. Готов рискнуть.

— Оливер, — говорю я тихо. — Если нас поймают — убьют. И тебя, и меня. Ты понимаешь?

— А если не поймают? — он смотрит с отчаянной надеждой, от которой у меня сердце разрывается. — Если получится? Ты меня учила: никогда не сдаваться, никогда не верить их доброте. А теперь? Ты сдалась?

Я молчу. Смотрю на свои руки — в синяках, в ссадинах. На свою жизнь в объятиях монстра. На брата — который верит, что можно спастись. Который не сломался. Который смотрит на меня с той же верой, с какой я смотрела на него четыре года назад, когда тащила нас через лес.

— Я не знаю, — отвечаю я. — Мне надо подумать.

— Думай быстро, — Оливер оглядывается на дверь. — Торговцы уйдут через два дня. Если хочешь связаться с теми тремя — можно через них. Я знаю одного, он мне доски привозил. Могу попробовать передать.

— Рискованно.

— Всё рискованно, — усмехается он горько. — Остаться здесь — тоже риск. Только тут мы точно сдохнем.

Я смотрю на него и вижу — он прав. Он, мой маленький брат, которого я таскала на руках, стал взрослым. Стал сильнее меня.

— Я попробую, — обещаю я. — Но ничего не гарантирую.

Он кивает. В его глазах та же боль, что и у меня. Но и надежда, которую я потеряла.

— Мэй, — говорит он. — Что бы ты ни решила — я с тобой. Всегда. Помни это.

Я обнимаю его, прижимаю к себе, чувствуя, как слезы текут по щекам. Он пахнет деревом и смолой — чистым, настоящим, живым запахом. Не ладаном, не потом страха, не приторными маслами Дэмиана.

— Я знаю, — шепчу я. — Я знаю, братик. Ты у меня один.

Сзади слышен шорох. Я отстраняюсь, вытираю слезы.

— Мне пора, — говорю быстро. — Держись. Я найду способ связаться.

Я выбегаю из мастерской, крадусь обратно, через черный ход, через кладовку. Вера еще у входа в лазарет, треплется с санитаркой, смеется чему-то. Я проскальзываю внутрь, беру тряпку, начинаю мыть пол, будто никуда не уходила.

Сердце колотится где-то в горле, руки дрожат. Но внутри — что-то новое. То, чего не было давно.