Он замирает. В его глазах происходит что-то страшное — зрачки расширяются, лицо каменеет.

— Что ты сказала? — голос его становится низким, опасным, предвещающим бурю.

— Я сказала: отпусти меня, — повторяю я, хотя внутри всё кричит от ужаса. — Пока не поздно. Пока мы не убили друг друга.

Он медленно поднимается с колен. Смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде — что-то первобытное, тёмное, хищное, то, что прячется в глубине каждого человека.

— Ты хочешь уйти? — спрашивает он тихо. — От меня?

— Дэмиан...

— Ты хочешь бросить меня? — его голос набирает силу, наливается гневом. — После всего, что я для тебя сделал? После того, как я дал тебе всё? Кров, еду, безопасность для твоего брата? После того, как я полюбил тебя как безумец?

— Я не просила об этом, — шепчу я.

— Ты не просила? — он смеётся — страшно, с каким-то звериным надрывом. — Ты принимала! Ты брала! Ты позволяла себя любить! А теперь — "отпусти"?

Он хватает меня за плечи, рывком ставит на ноги. Я упираюсь руками ему в грудь, пытаюсь оттолкнуть, но он намного сильнее.

— Ты никуда не уйдёшь, — шипит он, прижимая меня к стене. — Слышишь? Никогда. Ты моя. Моя вещь. Моя собственность.

— Дэмиан, не надо, — голос срывается на всхлип.

— Надо, — он дёргает ворот моего платья. Ткань трещит, обнажая плечо. — Ты хочешь уйти? Я сделаю так, что ты не сможешь. Я привяжу тебя так крепко, что ни один ублюдок в лесу тебя не отберёт.

— Прекрати!

— Заткнись! — он переворачивает меня, прижимает лицом к холодной стене, заламывает руки за спину. — Ты моя. И будешь моей всегда.

Я чувствую, как он срывает с меня остатки одежды, как прижимается сзади, тяжело дыша. Его руки грубые, нетерпеливые, совсем не такие, как в те ночи, когда он был нежен. Сейчас в нём нет нежности — только ярость, только желание подчинить, заклеймить.

— Дэмиан, прошу тебя, остановись...

Он входит резко, без подготовки, и я вскрикиваю от боли. Он не обращает внимания, двигается яростно, ритмично, вдавливая меня в камень. Я закусываю губу до крови, чтобы не кричать, но слёзы текут сами, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Ты моя, — рычит он мне в ухо, впиваясь зубами в шею — сильно, до крови. — Моя. Навсегда.

Каждый толчок — как удар, как печать, которую он ставит на моём теле. Я чувствую его зубы на плече, его руку, сжимающую мои волосы, его дыхание — горячее, прерывистое, безумное.

— Ты не уйдёшь от меня, — шепчет он между толчками. — Никогда. Я сделаю так, что ты не захочешь.

Он бьёт меня по заднице — звонко, больно, оставляя жгучие следы. Я вздрагиваю, пытаюсь вырваться, но он только сильнее прижимает к стене.

— Будешь моей сукой, — шипит он. — Будешь рожать мне детей. Много детей. Чтобы знала, что никуда не денешься.

— Нет... — выдыхаю я, но это больше похоже на стон.

— Да! — он ускоряется, доводя себя до исступления. — Я хочу, чтобы твой живот округлился. Чтобы ты носила моего ребёнка. Тогда точно никуда не уйдёшь. Кому ты будешь нужна с чужим выблядком?

Я зажмуриваюсь, проваливаясь куда-то в темноту, где нет боли, нет страха, только пустота. Слышу его хриплое дыхание, чувствую, как он напрягается, кончая глубоко внутри, с рыком, похожим на звериный вой.

Он замирает на мгновение, тяжело дыша мне в затылок. Потом медленно отпускает, отступает на шаг. Я сползаю по стене на пол, не в силах стоять. Тело горит, между ног саднит, на шее — кровь, текущая из укуса.

Дэмиан стоит надо мной, смотря на своё творение. В его глазах — не раскаяние, не ужас. Только усталость и странное, почти звериное удовлетворение.

— Теперь ты моя, — говорит он тихо. — Ты родишь мне ребёнка. И ты никогда не уйдёшь от меня.

Я смотрю на него снизу вверх и не узнаю. Где тот мужчина, который клялся в любви и нежности? Передо мной — монстр.

— Ты сошёл с ума, — шепчу я, и голос звучит чуждо, будто не мой.

— Сошёл? — он усмехается, и в этой усмешке нет ни капли раскаяния. — Нет, Мэй. Я просто наконец-то понял, как надо с тобой обращаться.

Он присаживается на корточки, смотрит мне в глаза. Его взгляд — холодный, спокойный, пугающе трезвый.

— Ты же сама этого хочешь, — говорит он. — Признайся. Ты специально меня выводишь. Говоришь про уход, про расставание, чтобы я тебя оттрахал как следует.

— Нет, — выдыхаю я, но голос предательски дрожит.

— Да, — он проводит пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Тебе нравится, когда я злюсь. Нравится, когда я тебя бью. Это заводит тебя, правда? Мазохистка хренова.

— Ты больной, — я пытаюсь отодвинуться, но стена за спиной не даёт.

— Больной? — он смеётся, коротко и страшно. — Это ты больная, Мэй. Нормальная баба давно бы сдохла от страха или сбежала. А ты? Ты здесь. Ты терпишь. Ты ложишься в мою постель каждую ночь. Потому что тебе это нравится.

— Неправда.

— Правда, — он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. — И знаешь что? Я дам тебе то, чего ты хочешь. Буду трахать тебя каждую ночь.

— Дэмиан...

— Закрой рот, — перебивает он, и голос его становится жёстким, как лезвие ножа. — Я буду брать тебя, когда захочу. А хотеть я буду часто.

Он встаёт, поправляет одежду, смотрит на меня сверху вниз. В его глазах — не любовь, не ненависть, даже не похоть. А нечто другое. Спокойная, холодная уверенность хозяина, который знает, что его вещь никуда не денется.

— Приведи себя в порядок, — бросает он. — Завтра придет новая служанка. Веди себя прилично.

Он уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. Я остаюсь одна на холодном полу, с кровью на шее и болью во всём теле.

Может, это сон? Может, очередной кошмар, от которого можно проснуться, если ущипнуть себя посильнее?

Я щипаю руку. Больно. Не просыпаюсь.

Значит, реальность. Значит, это случилось на самом деле. Он сказал всё это. Сделал всё это. И ушёл, как ни в чём не бывало, бросив через плечо "приведи себя в порядок", будто я провинившаяся собака, которую наказали за непослушание.

Мысли не собираются в связные предложения, разбегаются, как тараканы от света. "Ты сама этого хочешь". "Мазохистка". "Я буду брать тебя, когда захочу". Это он мне сказал? Тот самый Дэмиан, который клялся в любви, который плакал у меня на плече, который обещал никогда не трогать без моего согласия?

Я давлюсь смехом — истерическим, рваным, почти безумным. Смех вырывается наружу, и я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать.

И вдруг, сквозь этот смех, я понимаю: он прав. Я здесь. Я не сбежала. Я терплю.

Что со мной не так?

Я сижу на полу и медленно схожу с ума.

Глава 24. Последняя нить

Три дня после той ночи я живу как во сне — тяжелом, вязком, из которого невозможно проснуться. Дэмиан приходит каждую ночь, как и обещал. Берет меня без нежности, без разговоров, просто использует тело, чтобы удовлетворить свою похоть и доказать — себе, мне, всему миру — что я принадлежу ему. Сил сопротивляться нет. Потому что каждое "нет" оборачивается новой болью. Потому что часть меня, та самая, больная, сломленная часть, уже не понимает — где сопротивление, а где принятие.

Новая служанка, которую прислали вместо Эльзы, — молчаливая тень по имени Вера. Она не смотрит мне в глаза, не говорит лишнего, только выполняет свою работу: приносит еду, убирает, провожает в лазарет и обратно. Я не пытаюсь с ней заговорить. Бесполезно. Все они — глаза и уши Дэмиана.

В лазарете работы много, и это спасает. Когда я мою полы, перевязываю раны, раздаю еду — я могу не думать. Могу просто существовать, как механизм, выполняя привычные действия. Но мысли все равно прорываются — особенно когда вижу больных, особенно когда вспоминаю Лину. Ее место на кухне заняла другая женщина, чужая, равнодушная. Никто не говорит о том, что случилось. Будто Лины никогда и не было.

На четвертый день я нахожу способ увидеться с братом.