Я стою, не в силах пошевелиться, приросшая к земле. В ушах шумит кровь, заглушая все остальные звуки.

Это он.

— Мэй? — голос Эльзы врывается в мое оцепенение, режет его, как нож. — Вам плохо? Вы побледнели, как полотно.

— Нет, — выдавливаю я, заставляя себя улыбнуться, хотя губы не слушаются, деревенеют. — Все хорошо. Просто... душно. Слишком много людей, слишком много запахов. Голова закружилась.

— Может, отойдем? — предлагает она, с подозрением косясь на меня, и в этом взгляде — вся ее сущность: надзирательница, цепной пес.

— Да, конечно, — я делаю шаг, но ноги не слушаются, подкашиваются, будто ватные. — Сейчас... минуту. Дай мне минуту.

Я заставляю себя дышать глубоко. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Медленно, размеренно, успокаивая бешеный ритм сердца.

— Вы точно в порядке? — Эльза не отстает, сверлит меня взглядом. — Может, позвать лекаря? Господин Дэмиан будет очень беспокоиться, если с вами что-то случится.

— Я в полном порядке, — повторяю я тверже, беря себя в руки. — Просто переутомилась. Свежий воздух сейчас поможет.

Мы проходим дальше, лавируя между людьми, но я уже не вижу ни палаток, ни товаров, ни лиц. Перед глазами — только одно: он жив. Он все еще здесь, за стенами, в этом проклятом лесу. Он помогает людям, убивает зараженных, бродит по тропам.

Вечер опускается на Элизиум быстро, как и бывает зимой. Я возвращаюсь домой, в эту теплую, уютную, ненавистную клетку. Дэмиан уже там, сидит в своем любимом кресле у камина, читает какие-то бумаги, при свете огня лицо его кажется мягче и добрее.

При моем появлении он откладывает бумаги, поднимается навстречу.

— Ну как ярмарка? — спрашивает он, обнимая меня, целуя в висок. — Понравилось?

— Да, — отвечаю я, и голос мой звучит ровно, спокойно. — Очень интересно. Давно я не видела столько людей сразу.

— Я рад, — он отстраняется, заглядывает в глаза. — Ты сегодня какая-то... другая. Сияешь вся.

— Сияю?

— Да, — он проводит пальцем по моей щеке. — Глаза горят, как звезды. Тебе правда понравилось.

— Правда, — говорю я, и это не ложь. Понравилось. Но не ярмарка.

Он ведет меня к столу, ужин уже накрыт. Я ем, отвечаю на вопросы, улыбаюсь, поддерживаю разговор. Но мысли мои далеко отсюда. Они там, за стенами, в темном лесу, у костра.

Ночью я лежу без сна и смотрю в потолок. Коул жив. Где-то там, в лесу, бродит, убивает зараженных, помогает путникам. Может быть, ищет меня. Может быть, ждет, когда я подам знак.

Я должна что-то сделать. Должна попытаться связаться с ним.

Но как? Как передать послание, когда каждый мой шаг отслеживается, каждое слово записывается в невидимый журнал, каждый взгляд анализируется? Торговцы уедут через пару дней. Я не знаю там никого, кому можно доверять. Если попадусь — пиздец. Не мне, нет — мне уже ничего не страшно. Оливеру. Что будет с Дэмианом, если он узнает, что я ищу другого? Он сломается. Или убьет меня. Или себя. Или всех нас.

Я думаю о Дэмиане. Странно, но за эти месяцы он перестал быть для меня просто тюремщиком, просто насильником, просто монстром. Он стал... кем-то близким. Кем-то, чье тепло я ищу по ночам, чей голос успокаивает, чьи руки могут быть такими нежными. После той ночи, когда он ласкал меня языком до потери сознания, до сладких судорог, после его слов о детях, о будущем, о семье — я перестала понимать, где кончается плен и начинается любовь.

Это и есть любовь? Та самая, о которой пишут в книгах, которую воспевают поэты, ради которой совершают подвиги и предательства? Или это просто стокгольмский синдром, о котором говорила Лина, — болезненная привязанность жертвы к мучителю?

Я поворачиваюсь на бок, смотрю на спящего Дэмиана. В отблесках угасающего огня его лицо кажется почти невинным. Это все тот же человек, который плакал у меня на плече. Тот же мужчина, который ударил меня в припадке ревности, а потом ползал на коленях, умоляя о прощении.

— Кто ты? — шепчу я в тишину, и слова тонут в полумраке. — И кто я рядом с тобой?

Он вздыхает во сне, бормочет что-то невнятное и крепче прижимается ко мне.

Утром я просыпаюсь с решением. Твердым, окончательным, бесповоротным. Надо попытаться. Надо найти способ связаться с Коулом. Я должна дать ему знать, что я здесь, что я помню, что я жду.

Возможно, это кончится плохо. Но бездействие хуже любой ошибки. Бездействие — это медленная смерть.

Я сжимаю в пальцах кулон на шее и думаю о том, что скоро, вероятно, мне придется выбирать. По-настоящему выбирать.

И этот выбор разорвет меня на части.

Глава 23. Давление

Первое, что я замечаю на следующее утро — взгляд Эльзы.

Он не изменился внешне: всё те же спокойные, бесстрастные глаза, та же ровная, лишённая эмоций интонация, с которой она произносит привычные утренние фразы. Но что-то в нём стало другим. Более цепким, более пронзительным, будто за этим взглядом скрывается невидимый сканер, пытающийся прочесть мои мысли, уловить каждое движение души, каждую тайную мысль, что прячется в потаённых уголках сознания.

— Доброе утро, — говорит она, ставя поднос с завтраком на столик у окна. — Как спалось?

— Нормально, — отвечаю я автоматически, даже не задумываясь над ответом.

— Господин Дэмиан просил передать, что сегодня у него важные дела с отцом и советом, — продолжает она, поправляя шторы, впуская в комнату бледный зимний свет. — Вернётся поздно. Вам не стоит его ждать к ужину.

— Хорошо.

Я ем, старательно избегая встречаться с ней взглядом, уткнувшись в тарелку. Но кожей, каждым нервом чувствую — она смотрит. Изучает. Запоминает. Каждый мой жест, каждый вздох, каждую крошку, упавшую на скатерть.

После завтрака я собираюсь в лазарет. Обычный маршрут, привычная работа, единственное место, где я ещё чувствую себя почти человеком. Но сегодня каждый шаг даётся с неимоверным трудом — ноги будто налиты свинцом, воздух кажется слишком густым, слишком тяжёлым, будто его можно резать ножом.

— Я провожу вас, — говорит Эльза, когда я берусь за дверную ручку.

— Я знаю дорогу, — отвечаю я, пытаясь изобразить беззаботную улыбку, но губы слушаются плохо.

— Господин Дэмиан велел, — её голос не терпит возражений, в нём звучит та особенная, дрессированная покорность, которая страшнее любого приказа.

Мы выходим во внутренний круг. Людей мало, но те редкие прохожие, что попадаются навстречу, провожают меня странными взглядами — кто с любопытством, кто с плохо скрываемым сочувствием, кто с откровенным, ничем не прикрытым злорадством. Я пытаюсь не обращать внимания, прячу взгляд под капюшоном. Мысли мои заняты другим. Лина. Надо найти её сегодня, поговорить, расспросить про тех людей и побег. Надеюсь, она уже что-то разузнала.

В лазарете работы невпроворот — как всегда. Я мою полы, меняю бинты, раздаю скудную еду тяжелобольным, но краем глаза постоянно ищу Лину. Она обычно приходит в это время — помогает на кухне, носит еду в палаты. Но сегодня её нигде нет.

— Где Лина? — спрашиваю я у санитарки, пожилой женщины.

Она поднимает на меня глаза, и в них я вижу то, что заставляет кровь застыть в жилах — страх. Настоящий, животный, первобытный страх.

— Не знаю, — отвечает она слишком быстро, слишком торопливо. — Не видела.

— А кто может знать?

— Никто, — она отворачивается и бежит прочь, шаркая стоптанными башмаками.

У меня внутри всё холодеет. Сердце пропускает удар, потом разгоняется, колотясь где-то в горле.

Я иду на кухню. Там привычная суета, грохот посуды, пар клубится над огромными котлами. Лины нет.

— Где Лина? — спрашиваю у поварихи, дородной женщины с красным, залитым потом лицом.

— А кто это? — она пожимает плечами с нарочитым равнодушием. — Не знаю никакой Лины.

— Которая со шрамом, — настаиваю я, вцепившись в край стола. — Работала здесь.

— А, эта, — повариха отводит взгляд куда-то в сторону, на кипящие котлы. — Уже не работает.

— А где она?