— Может, это и есть любовь? — шепчу я беззвучно, одними губами. — Может, я просто боялась? Может, все эти страхи — только от недоверия?

Он просыпается, будто почувствовав мой взгляд физически, будто он имеет вес и температуру. Открывает глаза — мутные спросонья, но через секунду фокус возвращается, и он улыбается той самой открытой улыбкой.

— Ты здесь, — говорит он хрипло, сонно, но с таким облегчением, будто всю ночь боялся, что я исчезну. — Я боялся, что мне приснилось. Что я проснусь, а никого нет рядом.

— Здесь, — отвечаю я просто.

Он тянется ко мне, целует — долго, сладко, с той утренней нежностью, от которой мир кажется чуточку добрее.

— Я люблю тебя, Мэй, — шепчет он, отстраняясь. — Помни об этом. Даже когда я буду злым. Даже когда буду невыносимым. Помни, что внутри — я люблю.

— Помню, — говорю я, и в этом слове — обещание. Себе? Ему? Не знаю.

Он встает, одевается, уходит по делам, обещая вернуться к ужину. Я остаюсь одна. Сижу на кровати, обхватив колени руками, и смотрю на дверь, за которой он скрылся.

На шее — кулон. Я касаюсь его пальцами, вспоминаю вчерашний вечер. Тепло разливается по телу, согревая изнутри.

Но потом взгляд невольно падает на окно. За ним — стена. Серая, высокая, неприступная. А за стеной — лес.

И мысли сами собой сворачивают туда, в темноту, к костру, у которого сидят трое с красными глазами. И к нему — тому, кто стоит в стороне и молча смотрит на стены Элизиума.

Я закрываю глаза и вижу его лицо — суровое, обветренное, с серыми глазами, которые смотрели на меня перед уходом. Он ничего не просил. Ничего не обещал.

А Дэмиан — здесь. Рядом. Любит. Дарит. Клянется в вечной любви.

Кто из них настоящий? Где мое место? И есть ли у меня вообще право выбирать?

Я отворачиваюсь от окна, иду умываться. Сегодня новый день. Сегодня я снова пойду в лазарет, буду работать, улыбаться, делать вид, что все хорошо. А ночью, может быть, снова лягу в его объятия.

Я сжимаю кулон на шее и думаю: это тепло — настоящее? Или очередная, самая искусная ловушка?

Но я жива. И пока я жива — я буду искать. Истину. Себя. Право дышать.

Глава 22. Слухи о Рейнджере

Утро начинается также, как и все последние недели моего заточения в этой золоченой клетке. Слышу тихие, шаркающие шаги Эльзы, которая никогда не стучит, потому что здесь нет моих границ — только ее обязанности и мое положение. Звон фарфора, когда она ставит поднос с завтраком на столик у окна. Запах свежего хлеба и горячего чая, от которого уже слегка мутит, потому что все это стало слишком привычным, слишком обыденным, до сих пор чужим.

Я сижу в кровати, кутаясь в одеяло, и смотрю, как она раздвигает шторы, впуская в комнату новый день. Еще один день, когда надо улыбаться, кивать, играть роль. Еще один день, когда мысли будут утекать за стены этой тюрьмы.

Но сегодня что-то иное витает в воздухе. Какая-то едва уловимая вибрация, тонкое, почти неосязаемое напряжение, будто сам Элизиум гудит, как потревоженный улей, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Я чувствую это каждой клеточкой своего измученного тела.

— Сегодня ярмарка, — сообщает Эльза, поправляя скатерть на столике привычным, отработанным жестом. — Торговцы пришли с первыми лучами солнца. Из дальних поселений, с побережья, даже с юга, поговаривают. Господин Дэмиан просил передать, что вы можете пойти посмотреть, если пожелаете.

Я поднимаю на нее взгляд, и внутри что-то вздрагивает, отзывается глухим, давно забытым эхом. Ярмарка. Торговцы. Люди извне, из другого мира, не из этого каменного мешка с его вечным запахом ладана и страха. Люди, которые видели лес, которые дышали свободой, которые могут знать...

— Можно? — спрашиваю я, и голос мой звучит слишком живо, слишком жадно, слишком откровенно для той роли, что я играю.

— Можно, — кивает Эльза. — Но только в сопровождении. Я пойду с вами, как велит господин.

— Конечно, — отвечаю я, уже вставая, уже отбрасывая одеяло. — Когда?

— После завтрака. Ярмарка развернулась на центральной площади. Господин Дэмиан подойдет позже, у него неотложные дела с отцом и советниками.

Я ем быстро, почти не чувствуя вкуса, хотя сегодня особенно вкусный хлеб и свежее масло. Одеваюсь в то, что подает Эльза — простое, но красивое платье темно-синего шерстяного сукна, теплое, с длинными рукавами, накидку с капюшоном, чтобы не замерзнуть на холодном ветру. Кулон Дэмиана на шее — холодный, напоминающий о нем, о его обещаниях, о его руках, о его ревности.

Мы выходим. Внутренний круг встречает нас привычной, почти стерильной тишиной и выверенным порядком — ни соринки, ни лишнего звука, ни живого взгляда. Но чем ближе к центру, к площади, тем явственнее нарастает шум. Голоса, смех, скрип тележных колес, мычание скота, ржание лошадей, перекличка торговцев — живые, настоящие звуки, которых я не слышала месяцами. Они кажутся почти чужими, почти забытыми, почти нереальными.

Площадь заполнена людьми до отказа. Они текут между рядами палаток, как вода между камнями, шумят, спорят, торгуются, смеются. Здесь не только чистые в своих добротных одеждах — здесь и чужаки, и меченые, и работники с внешних полей, все перемешались в этой суете, и никто не смотрит с подозрением, никто не шарахается в сторону. Здесь, на ярмарке, границы стираются.

Ряды палаток, телег, навесов уходят вдаль, теряясь где-то у стен храма. Торговцы выкладывают товар — горы тканей, посуду, инструменты, оружие, еду. Разнообразную еду: свежую рыбу, еще пахнущую морем, вяленое мясо, копченое сало, сыры, какие-то диковинные фрукты, которых я не видела с детства, с той жизни, где были мама и папа.

Эльза держится рядом, как тень, но не мешает, не дергает, позволяет идти туда, куда глаза глядят. Я хожу между рядами, рассматриваю, впитываю, вдыхаю запахи. Люди — разные. Усталые, обветренные, с глазами, которые видели то же, что и я — смерть, потери, голод, бесконечную борьбу за жизнь. Но здесь, на этой площади, они улыбаются, торгуются, спорят, живут. По-настоящему живут, а не существуют.

Я останавливаюсь у палатки, где древний, как сам мир, старик продает странные безделушки — старые, еще довоенные вещицы: значки, монеты, сломанные часы, какие-то амулеты непонятного назначения. Он смотрит на меня мутными, выцветшими глазами, улыбается беззубым ртом.

— Для красавицы что-нибудь особенное? — каркает он, и голос его скрипит, как несмазанная телега.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, отворачиваясь.

И тут слышу голос. Мужской, хриплый, прокуренный, усталый — так говорят люди, которые много времени проводят в дороге, под открытым небом, у костров.

— ...да говорю вам, сам видел, своими глазами! Рейнджер с арбалетом, один в лесу. Зараженных валит пачками, как кегли в боулинге, путникам помогает, едой делится. Я сам, если б не он, там бы и остался, у восточных руин, гнить на съедение тварям.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом разгоняется, колотясь где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Голос доносится из-за соседней палатки, где несколько мужчин сидят прямо на земле, на расстеленных одеялах, пьют что-то из жестяных кружек и оживленно переговариваются. Тот, что говорит — с рыжей, нечесаной бородой, в кожаном жилете, распахнутом на волосатой груди, несмотря на холод.

— Да брось, — сомневается другой, тощий, с хитрыми, бегающими глазками, похожий на хорька. — Мало ли кто там бродит по лесам? Может, такой же охотник, как мы.

— Я тебе говорю — рейнджер, — настаивает рыжий, и в голосе его звучит непоколебимая уверенность. — Я таких видал, еще до того, как все рухнуло. У них выучка особая, круче нашей. И арбалет у него старый, добротный, не какая-то самоделка. И глаза... глаза у него такие, будто он все насквозь видит, будто заглядывает тебе в душу. Я ему спасибо хотел сказать, за жизнь поблагодарить, а он только рукой махнул — мол, иди, не задерживайся — и в лес ушел, как призрак.