— Знаешь, о чем я мечтаю? — говорит он, не поднимая головы, глядя куда-то в огонь, в пляшущие языки пламени. — О том, чтобы у нас были дети. Маленькие, с твоими глазами, с твоей силой, с твоим упрямством. Я научу их всему, что знаю. Всему, что умею. И они будут расти в мире, который мы построим. Не таком, как этот. Лучше. Чище. Добрее.

— Дети? — переспрашиваю я, и внутри что-то вздрагивает.

— Да, — он поднимает глаза, и в них — отражение пламени и надежды. — Ты не хочешь?

Я молчу. Потому что не знаю. Никогда не позволяла себе думать о детях в этом аду. Дети — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто верит в завтра. Но когда он говорит — перед глазами сама собой встает картинка: маленькая девочка с моими светлыми волосами, бегающая по зеленой траве. Трава... Где я видела зеленую траву в последний раз? В той жизни, которой больше нет.

— Я... не думала об этом, — отвечаю честно.

— Подумай, — он берет мою руку, переворачивает ладонью вверх, целует в самую середину, туда, где линия жизни пересекается с линией судьбы. — Мы могли бы быть семьей. Настоящей. Ты, я, Оливер, наши дети. Я защищу вас всех. Никто не посмеет тронуть ни одного волоска на ваших головах.

В его голосе столько убежденности, столько несокрушимой веры, что на секунду я почти поддаюсь. Почти позволяю себе поверить, что это возможно: дом, не этот казенный, с чужими стенами и чужими тенями, а настоящий — свой. Дети, смех, уют, тепло. И он — рядом. Не монстр, не мучитель, не собственник, а просто мужчина, который любит.

— Дэмиан, — шепчу я. — А если ничего не получится? Если отец твой не позволит?

— Получится, — отвечает он твердо, и в голосе его — сталь, которой я раньше не слышала. — Должно получиться. Я все сделаю ради тебя. Ради нас. Пойду против отца, против советников, против всего Элизиума, если понадобится.

Он встает, тянет меня за руку, поднимает с кресла. Обнимает, прижимает к себе так крепко, что я чувствую каждое биение его сердца — частое, сильное, отчаянное.

— Мэй, — шепчет он куда-то в мои волосы, в кожу головы, в самую душу. — Я никогда никого не любил так, как тебя. До тебя были просто... тени. Ты первая, кто заставил меня чувствовать что-то настоящее. До дрожи. До боли. До потери рассудка.

Я поднимаю голову, встречаю его взгляд. В его глазах — не та темная, собственническая муть, что пугала меня раньше. В них — свет. Теплый, живой, почти родной.

— Я не знаю, что чувствую, — отвечаю я честно, и голос мой дрожит. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Что все это — сон. Или ловушка. Или болезнь.

— Это не болезнь, — он гладит мою щеку, проводит большим пальцем по скуле, по линии губ. — Это просто мы. Такие, какие есть. Сломанные, но вместе. А вместе мы можем все.

Он целует меня — не жадно, не требовательно, а осторожно, будто пробуя на вкус, будто боясь спугнуть. Я отвечаю, и в этом поцелуе нет принуждения, нет привычного страха, нет покорности. Только тепло, которое разливается по телу, заставляя забыть, где я и кто я, заставляя поверить, что все это — настоящее.

Мы перемещаемся в спальню, не разрывая поцелуя, касаясь друг друга так, будто заново открываем знакомые ландшафты. Он раздевает меня медленно, с какой-то благоговейной осторожностью, касаясь губами каждого открывающегося участка кожи. Я дрожу — не от холода, от чего-то другого, почти незнакомого.

— Какая ты красивая, — шепчет он, глядя на меня, обнаженную, в мерцающем свете камина. Тени пляшут по моему телу, делая его чужим, незнакомым, почти не моим. — Богиня. Настоящая богиня.

Я чувствую себя странно — не вещью, не добычей, не трофеем, а кем-то желанным, ценным, единственным. Он опускается на колени перед кроватью, целует мои ступни, лодыжки, поднимается выше, оставляя за собой дорожку из поцелуев. Я зарываюсь пальцами в его волосы, зажмуриваюсь, отдаваясь этому потоку непривычной, почти забытой нежности.

— Позволь мне сделать тебе хорошо, — шепчет он, и в этом шепоте — обещание. — Сегодня только о тебе. Только для тебя.

И я позволяю.

Его язык — горячий, влажный, умелый — скользит по внутренней стороне бедер, дразнит, мучит, заставляет выгибаться в сладком нетерпении. Я кусаю губы, чтобы не застонать, но когда он добирается до самого сокровенного, самого чувствительного места, сдержаться становится невозможно.

Это не похоже на то, что было раньше. Раньше он брал, требовал, насыщался, оставляя меня где-то на периферии собственных ощущений. Сейчас он дарит — медленно, щедро, изучая каждую мою реакцию, каждый вздох, каждую дрожь, каждую складочку. Я чувствую, как напряжение, копившееся неделями, месяцами, годами, уходит, тает, растворяется под его ласками, уступая место чему-то новому, неведомому.

— Дэмиан... — выдыхаю я, когда первая волна наслаждения накрывает с головой, вышибая воздух из легких, заставляя забыть, как дышать. Я выгибаюсь, вцепляясь в простыни, и мир исчезает на несколько долгих, бесконечных секунд, оставляя только пульсирующее, всепоглощающее блаженство.

Он поднимается, ложится рядом, прижимает к себе. Я чувствую, как дрожит его тело от возбуждения, от желания, которое он с трудом сдерживает.

— Ты даже не представляешь, — шепчет он, и голос его срывается. — Как я люблю тебя. Как мне хорошо от того, что тебе хорошо. Это... это сильнее всего, что я испытывал.

— А ты? — спрашиваю я, проводя рукой по его груди, чувствуя, как бешено колотится сердце под ребрами. — Ты хочешь...

— Нет, — перебивает он мягко, но решительно. — Сегодня только ты. Я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь. Чтобы ты знала: я могу быть не только монстром, не только собственником, не только ревнивцем. Я могу дарить. И я буду дарить тебе столько, сколько позволишь.

Он целует меня в лоб, в висок, в закрытые веки, в кончик носа, в уголки губ. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как по щеке ползет одинокая слеза. Не от боли — от чего-то другого, чему нет названия, что слишком сложно, чтобы быть сведенным к простым словам.

— Я никогда никого не любил так, — повторяет он, будто боится, что я забуду. — До тебя я не знал, что это такое. Думал, что знаю, но ошибался. Ты — единственная.

— Дэмиан, — шепчу я. — Я...

— Не надо, — он закрывает мне рот легким, невесомым поцелуем. — Не говори ничего. Не сейчас. Просто будь со мной. Этой ночью.

Мы лежим в тишине, слушая, как потрескивают дрова в камине, как за окном завывает ветер, как где-то далеко перекликаются стражи. Я чувствую его сердце — оно бьется в унисон с моим. Или мне только кажется?

Он засыпает первым — утомленный, умиротворенный, как ребенок, который наконец-то нашел убежище от всех кошмаров. Я смотрю на его лицо в отблесках догорающего огня — спокойное, беззащитное, почти ангельское в этом неровном свете. И думаю: кто же он на самом деле? Монстр, терзавший меня? Или сломленный человек, который просто хочет быть любимым? Или и то и другое сразу, неразделимо, как свет и тень?

Может быть, это и есть любовь? Может быть, я просто боялась признаться себе в этом? Может, все эти месяцы я ждала именно этого — не побега, не свободы, а вот такого момента, когда можно просто лежать рядом и не думать о боли?

Я закрываю глаза, позволяя мыслям течь свободно, не контролируя их. Дэмиан, дети, семья, дом. Звучит как сказка, которую рассказывают детям на ночь, чтобы им снились хорошие сны. Но в этом мире сказки не живут дольше минуты.

И все же... все же этой ночью я чувствую что-то, чего не чувствовала раньше. Не покорность, не страх, не обязанность. Что-то теплое, тягучее, разливающееся по венам вместе с кровью. Что-то, чему я пока боюсь дать имя.

Я засыпаю под его ровное дыхание, и мне снится что-то светлое. Впервые за долгое время — без леса, без погони, без страха.

Утро встречает нас золотистым светом, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы. Дэмиан еще спит — раскинувшись на постели, раскинув руки, улыбаясь чему-то во сне, как ребенок, которому снится самый сладкий сон. Я лежу рядом, смотрю на него, и в груди странно, непривычно щемит.