— Когда все будет готово, — отвечает она. — Когда будет план. Пока мы собираем силы, ищем союзников. Это медленно, опасно, но даёт людям надежду.

Она сжимает мою руку.

— Только никому ни слова, — шепчет. — Даже Оливеру. Чем меньше людей знает, тем безопасней. Если спросят — скажи, что я приходила по работе. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо, — она отпускает руку, поправляет одежду. — Я пойду, нельзя долго отсутствовать.

— Лина, — окликаю я, когда она уже берется за дверь. — Спасибо.

Она оборачивается, смотрит долгим взглядом.

— Не за что, — отвечает. — Просто помни: ты не одна. Даже здесь.

Дверь закрывается, и я остаюсь одна в пыльной кладовке.

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Мысли путаются, не могу собраться.

Бежать. Остаться. Свобода. Безопасность. Коул. Дэмиан. Оливер.

Я разрываюсь на части.

Оставшийся день я работаю как робот. Мою, перевязываю, раздаю еду, мои мысли далеко от этого места. Перед глазами — лицо Лины, ее слова: "Если захочешь уйти — скажи".

Я могу попробовать уйти.

Но если меня поймают — Оливера тоже накажут. Если я уйду одна — он останется здесь, один, без защиты. Дэмиан, может, и не тронет его, но Кассиан? А если подумают, что он знал?

Дэмиан. Я ненавижу себя за эти мысли, но когда представляю, что ухожу — вижу его лицо. Его глаза, полные слез. Его голос: "Ты моя жизнь". Или это все манипуляция? Блядь, все ещё не понимаю. Где правда, где ложь, где мои чувства, где навязанные. Я запуталась так, что выбраться невозможно.

Вечером прихожу домой. Эльза накрыла ужин, Дэмиан еще не пришел. Я сижу за столом, смотрю на еду, и кусок в горло не лезет.

— Вы плохо едите, — замечает Эльза. — Нездоровится?

— Все нормально, — отвечаю я. — Просто устала.

— Господин Дэмиан сегодня задерживается, может, до ночи. — говорит она. — Совет у отца.

— Хорошо.

Она уходит, а я остаюсь одна. Встаю, подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

— Что мне делать? — шепчу я. — Кто мне скажет?

И вдруг — мысль. Острая, как нож. А если это ловушка? Если Лину подослали? Чтобы проверить меня? Чтобы узнать, предана ли я, хочу ли бежать? Дэмиан говорил, что у него есть враги. Может, это проверка?

Я отшатываюсь от окна, сердце колотится где-то в горле.

Нет. Лина не такая. Она рисковала ради меня, помогала, предупреждала. Она не предатель.

Но откуда я знаю? Здесь все может быть ложью. Все, кроме Оливера.

Я не дожидаюсь Дэмиана и ухожу спать. Ночь проходит без сна. Я лежу, глядя в потолок, и перебираю варианты. Уйти — риск. Остаться — верная смерть души.

Я принимаю решение. Пока — никакого решения. Буду ждать, смотреть, слушать. Если Лина права и выход есть — он никуда не денется. А я пока присмотрюсь. Пойму, кому можно верить, а кому нет.

И буду думать о Коуле. О том, что он там, и может помочь.

Это единственное, что греет.

Утром приходит Эльза с завтраком. Я ем, одеваюсь, иду в лазарет. Обычный день. Обычная работа. Обычная жизнь в тюремной клетке.

Но внутри что-то изменилось. Появилась трещина. Маленькая, почти незаметная, но она есть. И в нее сочится надежда на спасение.

В лазарете меня ждет работа. Много работы. И это хорошо, потому что работа отвлекает.

Лина проходит мимо, когда я мою пол. На секунду наши взгляды встречаются. Она чуть заметно кивает и идет дальше.

Я киваю в ответ. Незаметно, чтобы никто не увидел.

Теперь я знаю, что не одна.

А дальше — будь что будет.

Глава 21. Ночь с Дэмианом

Он приходит вечером, когда за окнами уже сгустились лиловые сумерки, и комната наполняется мягким, медовым полусветом от догорающего камина. Я сижу в кресле с книгой, которую уже который день пытаюсь осилить, но буквы пляшут перед глазами, расплываются, теряют смысл, а мысли неизменно утекают туда, куда им не положено.

Дэмиан входит бесшумно, но я чувствую его присутствие еще до того, как уши улавливают шаги — воздух в комнате будто наэлектризовывается, становится плотнее, наполняется невысказанным ожиданием. Он замирает на пороге, и я поднимаю глаза от страницы, которую не читала последние полчаса.

Сегодня он другой. Не тот измученный, дерганый человек, что приходил последние дни, с темными кругами под глазами и нервной дрожью в пальцах. Не тот, чей взгляд метался между нежностью и подозрением, между любовью и ревностью. Сегодня он улыбается — открыто, почти беззаботно, и в этой улыбке проступает что-то мальчишеское, что я видела в нем у реки, когда он рассказывал о матери, о том, как боялся темноты и мечтал о спасении.

— Мэй, — говорит он тихо, и в этом единственном слове столько тепла, столько давно забытой нежности, что у меня внутри что-то болезненно сжимается. — Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. Весь день, среди всей этой суеты, среди бесконечных разговоров с отцом и советниками, я ловил себя на мысли, что считаю минуты до вечера, до этого момента, когда смогу просто смотреть на тебя.

Он подходит, садится на подлокотник кресла, проводит рукой по моим волосам — жест собственнический, но в нем столько бережной осторожности, что я невольно замираю, позволяя этим пальцам путаться в прядях.

— У меня был тяжелый день, — продолжает он, и голос его звучит устало, но светло. — Отец опять пытался доказать, что я ни на что не годен, что без него я — пустое место, что все мои решения — детский лепет. Но когда я думаю о тебе... все это перестает иметь значение. Ты — мое спасение, Мэй. Единственное, что удерживает меня на краю.

Я смотрю на него, пытаясь разглядеть за этими словами истину. Но его глаза чисты, прозрачны, как вода в горном ручье, в них нет той темной, вязкой поволоки, что застилала их, когда он злился или ревновал. Сейчас они ясны, как никогда.

— Что случилось? — спрашиваю я осторожно, боясь спугнуть это хрупкое равновесие. — Ты какой-то... другой сегодня.

— Другой? — он усмехается. — Может, просто устал быть монстром. Может, сегодня я хочу быть просто человеком. С тобой. Только с тобой.

Он встает, подходит к старинному секретеру в углу, выдвигает ящик, роется в бумагах. Когда поворачивается обратно, в его руке — маленькая бархатная коробочка темно-вишневого цвета. Такие я видела только в старых фильмах, которые смотрела в детстве, когда мир еще не рухнул, когда мама была жива, а будущее казалось безоблачным.

— Это тебе, — говорит он, протягивая коробочку с какой-то трогательной торжественностью. — Я давно отдать. Все не мог выбрать подходящий момент. А сегодня понял: идеального момента не существует. Есть только сейчас.

Я беру коробочку, пальцы слегка дрожат. Открываю. На темном бархате, как на ночном небе, покоится кулон — тонкая серебряная цепочка с изящной подвеской в виде распускающегося цветка. Неброско, но с той особенной красотой, которая не кричит, а шепчет. Настоящее серебро, тонкая работа — таких вещей я не видела.

— Дэмиан... — начинаю я, но слова застревают в горле.

— Не говори ничего, — перебивает он мягко, но настойчиво. — Просто позволь мне. Позволь надеть.

Он берет кулон, обходит кресло, застегивает тонкую цепочку у меня на шее. Металл холодит кожу, но через мгновение согревается, становится почти невесомым, будто всегда здесь был. Я касаюсь пальцами подвески, и почему-то глаза начинает щипать — то ли от неожиданности, то ли от непрошеной нежности.

— Красиво, — шепчет он, глядя на мое отражение в темном стекле окна, где сумерки уже почти съели остатки дня. — Но ты красивее.

— Зачем? — спрашиваю я тихо. — Зачем ты все это делаешь?

— Затем, что люблю тебя, — отвечает он просто, будто это самое очевидное в мире объяснение. — Затем, что ты — единственное светлое, что есть в моей жизни. Затем, что, когда я смотрю на тебя, я верю: еще не все потеряно. Еще есть за что бороться. Есть ради кого просыпаться по утрам.

Он опускается на пол у моих ног — этот взрослый мужчина, сын лидера, будущий правитель Элизиума — садится на колени, кладет голову мне на колени, как уставший ребенок. Я чувствую его дыхание сквозь ткань платья, его тепло, его безграничное, почти пугающее доверие. В этом жесте — столько беззащитности, столько отказа от всех масок и доспехов, что у меня сердце сжимается до боли.