Я позволяю ему обнимать себя. Глажу по спине, чувствуя, как дрожит его тело, как бьется сердце где-то под ребрами.

— Я никуда не уйду, — говорю я. — Я здесь.

Он отстраняется, смотрит на мое лицо, на красный след от пощечины. Проводит пальцами — осторожно, нежно, будто гладит раненую птицу.

— Больно? Я дурак, — шепчет он. — Я никогда больше так не сделаю. Никогда. Клянусь всем, что у меня есть.

Он целует мой висок — осторожно, благоговейно, будто прикасается к святыне. Потом щеку — здоровую, потом уголок губ, потом сами губы — медленно, тягуче, с той особенной нежностью, от которой у меня подкашиваются колени. Я чувствую его дыхание, его тепло, его непрекращающуюся дрожь.

— Мэй, — шепчет он. — Ты самая красивая женщина из всех, кого я видел. Ты мой свет в этой тьме.

Его руки скользят по моей спине, талии, бедрам, обводят контуры, будто заново изучая мою географию. Он прижимается ко мне, целует шею, ключицы, спускается ниже, к вырезу платья.

— Ты моя, — шепчет между поцелуями. — Только моя. Никому не отдам.

Я закрываю глаза. Позволяю, потому это легче, чем думать. Чем чувствовать. Чем решать. Чем признаваться себе в том, что происходит на самом деле.

Он подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу — и несет в спальню. Укладывает на кровать, раздевает — медленно, осторожно, будто я сделана из тончайшего фарфора и могу разбиться от одного неловкого движения.

— Я сделаю все, чтобы ты забыла об этом, — шепчет он. — Чтобы ты помнила только меня. Только мои руки. Только мое имя.

Он целует мое лицо — там, где болит, там, где пульсирует кровь от удара, там, где синяк уже распускается лиловым цветком. Гладит, ласкает, доводит до исступления — умело, профессионально, как музыкант, играющий любимую мелодию. Я выгибаюсь, закусываю губу до крови, чтобы не закричать — от удовольствия и от боли.

— Скажи, что ты моя, — шепчет он, входя в меня.

— Твоя, — выдыхаю я, и слово это падает в пустоту.

— Люби меня.

— Люблю.

Слова вылетают сами, без участия мозга. Я хочу, чтобы он успокоился, чтобы этот бесконечный день наконец закончился.

Потом мы лежим рядом, тяжело дыша, оба мокрые от пота, оба вымотанные до предела. Он гладит мои волосы, перебирает пряди, целует в лоб.

— Прости меня, — снова шепчет. — Я чудовище. Но я правда люблю тебя.

Он улыбается — счастливо, почти по-детски, умиротворенно, и засыпает, уткнувшись носом мне в плечо.

Я лежу, глядя в потолок. Щека горит, тело ноет, а внутри — бездна. И в этой бездне медленно, но верно умирает надежда.

Он не хотел. Он просто испугался. У него тяжелое детство, отец-тиран, он не виноват.

Я прокручиваю эти мысли в голове, как мантру, как заклинание, как молитву. Пытаюсь поверить в них. Пытаюсь убедить себя. Потому что если не поверю — придется признать страшное. Что он — такой же, как его отец. Что разницы нет — между ударами и поцелуями, между нежностью и насилием. Что выхода нет.

А выход должен быть. Ради Оливера.

Я закрываю глаза. И снова представляю лес, пахнущий свободой. Внутри леса стоит одинокий рейнджер. Смотрит на стены Элизиума, и в его серых глазах — та же тоска, что и у меня.

— Я здесь, — шепчу я. — Я жду.

Я жду.

Глава 20. Тайные связи

После той ночи прошло еще два дня.

Дэмиан снова стал заботливым до тошноты. Он приносит подарки, смотрит в глаза, ловит каждое мое слово. Просит прощения снова и снова, хотя я уже устала кивать и говорить, что все хорошо.

Щека почти зажила, только легкая желтизна осталась у скулы — Эльза мажет какой-то мазью, уверяет, что скоро следов не останется. В целом, мне все равно.

В лазарете сегодня тихо. Только пара больных с обычными простудами да старик, который кашляет кровью — его уже не спасти, но лекарь для виду дает настойку, чтобы не бузил.

Я мою пол в коридоре. Работа хоть как-то отвлекает от мыслей, которые роятся в голове, как мухи над падалью.

— Мэй.

Голос тихий, почти шепот. Я поднимаю голову. В дверях стоит Лина. Она в серой одежде работницы кухни, руки в муке, лицо бледное и взволнованное.

— Лина? — я встаю, вытирая руки о тряпку. — Ты чего здесь? Случилось что?

— Мне надо поговорить с тобой, — шепчет она, оглядываясь. — Наедине. Здесь есть место, где никто не подслушает?

Я смотрю на нее. В ее глазах — страх плещется с решимостью. Похоже, что-то серьезное.

— Есть кладовка в конце коридора, — отвечаю я. — Там старые бинты хранят. Никто туда не ходит.

Мы идем туда. Кладовка маленькая, пыльная, пахнет засохшей кровью и плесенью. Лина закрывает дверь, прислоняется к ней спиной.

— Лина, что случилось? — спрашиваю я снова. — Ты меня пугаешь.

— Слушай, — говорит она, понижая голос почти до дыхания. — То, что я скажу, может нас обеих убить. Но я должна.

— Слушаю.

— Есть люди, — начинает она. — Недовольные. Их много. Не только из меченых, из чужаков, но и из чистых тоже. Те, кто видит, что здесь творится. Кто не хочет больше жить по законам Кассиана.

У меня внутри холодеет.

— Что за люди?

— Рабочие, несколько стражей, даже один советник, — шепчет Лина. — Они собираются. Говорят, что Элизиум — не спасение, а тюрьма. Что Кассиан использует людей, а взамен дает только страх.

— И что они хотят?

— Бежать, — отвечает Лина. — Или поднять бунт. Пока не решили. Но выход есть. Люди, которые знают путь за стены. Которые могут вывести.

Я смотрю на нее, и в голове не укладывается. Бунт? Побег? Здесь, в Элизиуме, где каждый шаг на виду, где стены слышат, где даже мысли, кажется, прочитывают?

— Ты с ума сошла, — говорю я. — Если узнают — вас всех в ущелье отправят.

— Знаю, — кивает Лина. — Но если не попробуем — сдохнем здесь. Медленно и мучительно. Я не хочу так.

Она берет меня за руку — ее ладонь холодная, чуть влажная.

— Мэй, ты можешь уйти, — шепчет она. — Если захочешь. У вас будет шанс с Оливером.

Я застыла в оцепенении, разрываемая между ужасом и пьянящей мыслью о том, что это, возможно, единственный шанс вырваться из этого ада. Бежать в лес — туда, где смерть подстерегает на каждом шагу, где бродят зараженные, где нет ни стен, ни защиты. Но там есть свобода. И сейчас мне казалось, что я готова променять здешнюю сытую клетку на любую опасность, лишь бы снова дышать полной грудью.

Это шанс увидеть его. Мысль о Коуле вспыхивает в груди и жжет, как огонь. Если мы выберемся — может, мы встретимся. Может, он ждет.

Но Оливер здесь в безопасности. У него есть комната, еда, наставник, работа. Он учится, у него есть будущее. А там, в лесу — голод, неизвестность, неопределённость, опасность.

Ещё я подумала о Дэмиане. О его руках, которые били и ласкали. О его глазах, полных слез и обещаний. О его голосе, который шепчет: "Я люблю тебя". Он монстр? Или жертва? Часть меня привязалась к нему. Противно признавать, но это правда.

— Лина, — говорю я тихо. — Я не могу сделать выбор прямо сейчас.

— В чем заключены твои сомнения? — она смотрит на меня с тревогой. — Ты же не хочешь здесь оставаться? Ты же видишь, что это за место?

— Вижу, — отвечаю я. — Но Оливер здесь в безопасности. И Дэмиан...

— Дэмиан? — Лина перебивает, и в ее голосе появляется горечь. — Мэй, он ударил тебя. Я видела следы. Он пользуется тобой, манипулирует, а ты его жалеешь?

— Он не такой, — говорю я, но слова звучат неуверенно. — Это все его отец, Дэмиан сам жертва.

— Все они жертвы, — Лина качает головой. — Кассиан жертва, Дэмиан жертва, стражи жертвы. А те, кого увозят в ущелье — тоже жертвы. Только одни жертвы жрут других.

Я не знаю, что ей ответить, потому что баланс чаш на весах постоянно сбивается.

— Я не прошу решать сейчас, — говорит Лина мягче. — Я просто даю тебе знать. Если захочешь уйти — скажи, я передам. Есть люди, которые могут помочь.

— А ты? — спрашиваю я. — Ты уйдешь?