Я пытаюсь расспрашивать других охотников — тех, кто приходит за лекарствами от простуды, за мазями от ушибов, за перевязочным материалом для своих вечных ран. Но никто ничего не знает. Или не хочет говорить. Здесь вообще никто ничего не хочет говорить — язык здесь не орган речи, а смертельный враг. Слово, сорвавшееся с губ, может обернуться петлей на шее. Молчание здесь — золото, медь и свинец одновременно. Молчание — жизнь.

В доме я тоже сама не своя. Дэмиан это замечает — конечно замечает, он замечает всё, что касается меня, с той болезненной, гипертрофированной внимательностью, которая когда-то казалась мне проявлением любви. За ужином он ловит мой отсутствующий взгляд — взгляд, устремленный сквозь него, сквозь стену, сквозь всю эту золотую клетку — туда, где темнеет лес.

— Мэй, — окликает он. — Ты где? Ты слышишь меня?

Я киваю, натягиваю на лицо улыбку — ту самую, дежурную, которую надеваю каждое утро вместе с платьем. Но он не верит. Я вижу — не верит. В его глазах застывает вопрос, острый, как лезвие ножа. И пока он молчит, но я знаю рано или поздно он задаст его.

На четвертый день, когда я возвращаюсь из лазарета, в комнате меня ждет Эльза. Лицо у нее непроницаемое, как всегда — высеченное из того же серого камня, что и стены Элизиума. Но в глазах — что-то странное. То ли сочувствие, то ли предупреждение. А может, и то и другое сразу, смешанное в той пропорции, какая бывает у людей, долго живущих на грани.

— Господин Дэмиан ждет вас в кабинете, — говорит она. Голос ровный, но мне почему-то становится не по себе.

— Что-то случилось? — спрашиваю я.

— Не знаю, — она отводит глаза — жест, которого я раньше за ней не замечала. — Но он... не в духе. Я бы сказала, очень не в духе.

У меня внутри холодеет. Я иду по коридору к кабинету, и каждый шаг дается с трудом, будто ноги налиты свинцом. Стараюсь не думать о плохом. Может, просто устал. Может, очередной конфликт с отцом. Может, советники опять наседают с какими-нибудь идиотскими требованиями. Может...

Я вхожу и вижу его лицо — и все «может» рассыпаются в прах.

Он сидит за столом, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Жилы на висках вздулись, пульсируют в каком-то бешеном ритме. И смотрит на меня так, будто я не женщина, которую он клялся любить, а предательница, застигнутая на месте преступления. В глазах — злость, обида, боль. И что-то еще, темное, глубинное, собственническое, от чего мне хочется немедленно развернуться и бежать без оглядки.

— Закрой дверь, — говорит он тихо. Но в этой тишине — раскаленная лава, готовая выплеснуться наружу.

Я закрываю. Подхожу ближе, пытаюсь улыбнуться. Улыбка выходит нервной.

— Дэмиан, что случил...

— Кто он?

Слова падают в тишину, как камни в стоячую воду. Я замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Что?

— Не прикидывайся, — он встает, подходит вплотную. Теперь мы почти касаемся друг друга. Его дыхание обжигает, глаза мечут молнии. — Не надо этих игр. Я знаю, что ты что-то скрываешь. В лазарете кого-то ищешь, выспрашиваешь, охотников расспрашиваешь. Эльза все видела, все слышала, все мне рассказала.

У меня внутри все обрывается. Эльза. Конечно. Кто же еще.

— Дэмиан, это не то, что ты думаешь, — начинаю я, но голос звучит жалко, неубедительно, даже для меня самой.

— А что я думаю? — перебивает он, и в голосе его — звон стали. — Я думаю, что моя жена, моя избранница, которую я боготворю, которой все дал, перед которой чуть ли не на коленях ползал, — ищет кого-то за стенами. Спрашивает о каком-то мужике с арбалетом.

— Это не...

Он хватает меня за плечи, встряхивает с такой силой, что голова мотается.

— Рейнджер, о котором ты думаешь по ночам, когда лежишь рядом со мной? Сравниваешь меня с ним? Ждешь, что он вернется и заберет тебя из этого ада, который я для тебя построил?

— Нет, — говорю я, но голос дрожит, предательски срываясь на фальцет.

— Не ври! — орет он, и эхо мечется по кабинету, отражаясь от стен. — Я все вижу! Ты думаешь, я слепой? Ты сидишь напротив, улыбаешься, киваешь, но ты не здесь! Ты где-то далеко, в своих мыслях, в своих тайнах, в своих грёзах о ком-то другом!

Он переводит дыхание, и я вижу, как от ярости дрожат его руки.

— Я спрашиваю тебя о чем-то, а ты отвечаешь невпопад. Я ловлю твой взгляд, а он пустой, отсутствующий, обращенный внутрь себя. Ты гладишь мою руку механически, как заводная кукла. Чёрт возьми, ты моя! Моя, слышишь? По праву, по закону, по благословению богов! А ты думаешь о каком-то бродяге, о каком-то никчемном охотнике, который даже войти сюда не посмел!

Он трясет меня так, что мир вокруг превращается в размытое пятно. В глазах темнеет, в висках стучит кровь.

— Дэмиан, прекрати, — пытаюсь вырваться я, но его пальцы сильнее впиваются в плечи.

— Прекратить? — он смеется — зло, истерично, с каким-то надрывом, от которого мороз по коже. — Я тебе жизнь дал! Я спас тебя от голода, от зараженных! Брата твоего пристроил, в люди вывел! А что ты дала мне взамен? Измену? Предательство?

Он замахивается. Я вижу его руку, летящую к моему лицу, но не успеваю даже зажмуриться.

Пощечина. Звонкая, обжигающая, чудовищная в своей простоте и неотвратимости. Я отшатываюсь, падаю на пол, ударяясь локтем о паркет. В глазах вспыхивают и гаснут искры, щека горит огнем, будто к ней приложили раскаленное железо.

Я сижу на полу, прижимая ладонь к лицу, и смотрю на него снизу вверх. Он стоит надо мной, тяжело дыша, и его лицо... меняется. Прямо на глазах, как маска, с которой сдернули личину ярости. Злость уходит, и на ее место приходит ужас. Настоящий, животный, первобытный ужас человека, который только что совершил непоправимое.

— Мэй, — шепчет он, и голос его срывается. — Мэй, я...

Он опускается на колени, тянет руки, но я отшатываюсь, вжимаюсь в стену.

— Не трогай меня.

— Мэй, прости, — голос его дрожит, разламывается на куски. — Я не хотел. Я не знаю, что на меня нашло. Ты просто... ты так смотрела, так молчала, так ускользала от меня, я подумал... я чудовище, я зверь, я...

Он закрывает лицо руками. Плечи его трясутся, по пальцам текут слезы. Он плачет.

Я смотрю на него и чувствую... что? Страх? Злость? Омерзение? Нет. Жалость. Господи, я чувствую жалость к нему. К этому взрослому мужчине, который только что ударил меня, а теперь рыдает на полу, размазывая слезы по лицу.

— Дэмиан, — говорю я тихо. И в этом имени — все: и боль, и усталость, и проклятая, неистребимая нежность.

— Прости, — шепчет он сквозь слезы. — Прости, прости, прости. Я не должен был. Я клялся себе, что никогда не буду таким, как отец. Что не подниму руку на женщину. А я... я такой же. Такой же монстр.

Он поднимает глаза — красные, распухшие, мокрые, совершенно беззащитные. В них — такая бездна отчаяния, что у меня сердце сжимается.

— Ты уйдешь теперь? — спрашивает он, и в голосе его — обреченность приговоренного. — Уйдешь от меня? Я пойму. Я заслужил такой исход. Я сам себя ненавижу.

Я смотрю на него — на этого взрослого мужчину, который сидит на полу в луже собственных слез, и в голове у меня — каша. Он не хотел. Он просто испугался. Испугался, что я думаю о другом. Что я уйду. Что потеряет меня, единственное светлое в своей жизни. Он не контролировал себя. Это не он — это его боль, его детские травмы, его вечный страх быть покинутым. Так я говорю себе. Так я пытаюсь убедить себя в этом.

— Дэмиан, — говорю я снова, и в своём голосе слышу вселенскую усталость. — Все хорошо.

Он замирает.

— Ты простишь меня?

— Ты не хотел, — отвечаю я. — Я знаю.

Эти слова даются мне с трудом, они чужие, не мои, но я их произношу. Потому что так надо. Потому что если я не скажу их — случится что-то непоправимое.

Он бросается ко мне, обнимает, прижимает к себе так сильно, что ребра трещат.

— Спасибо, — шепчет он в мои волосы. — Я люблю тебя. Так сильно люблю. Ты моя жизнь. Без тебя я ничто.