В его глазах — слезы. Он правда верит в это. Правда считает, что случилось что-то священное, что я — не просто женщина, а жертвенный дар, ниспосланный ему свыше.

— Я не знал, — повторяет он, и голос его срывается от нахлынувших чувств. — Если бы знал, я бы... я бы подготовился. С делал бы все совсем по-другому. Прости меня, Мэй. Прости, что так грубо, так поспешно. Я не хотел.

— Ты хотел, — говорю я тихо. — Ты это сделал.

Он вздрагивает, будто от удара. Лицо искажается болью.

— Да, — отвечает он. — Я сделал. И я чудовище. Но ты... ты теперь моя по-настоящему. Перед богами, перед людьми, перед всем миром. Никто не посмеет тебя тронуть, никто не посмеет встать между нами.

Он наклоняется, целует меня в лоб — невесомо, почти благоговейно.

— Я всю жизнь буду благодарить богов за тебя, — шепчет он. — Ты не представляешь, что это значит. Чистая невеста в наше время... это чудо. Настоящее чудо. Отец будет в ярости, что я не сказал ему, но... это наш секрет. Наш дар. Наша тайна.

Я смотрю на него и вижу — он не притворяется. Он правда верит в эту чушь, в эту сказку, в эту религиозную истерию. Для него я теперь не просто избранница, не просто жена — я святыня, икона, объект поклонения.

— Мэй, — он берёт мою руку, прижимает к губам, целует каждый палец. — Я всё исправлю. Всё, что хочешь. Оливеру дам лучшую комнату, личного наставника, работу полегче. Тебе — всё, что пожелаешь. Только не молчи. Скажи, что прощаешь меня.

Я смотрю на него — на его мокрые глаза, на его дрожащие губы, на его руки, которые только что причиняли мне боль, а теперь трясутся от нежности. И понимаю: он правда верит, что это искупление. Что если он будет хорошим, если одарит меня подарками, если будет молиться и целовать мои руки — всё станет правильно, всё будет прощено.

— Уйди, — говорю я. — Пожалуйста.

Он замирает. В глазах — боль и непонимание.

— Но я же...

— Уйди, — повторяю я. — Мне надо побыть одной.

Он смотрит очень долго. Потом кивает, встаёт, одевается. Дверь закрывается. Слышен щелчок замка.

Я остаюсь одна. Лежу, глядя в потолок. Между ног саднит, и это напоминание — о том, что случилось. О том, что я больше не я.

Он считает это подарком, благословением, чудом. А для меня — просто очередное унижение. Ещё одна цепь на шею.

Я вспоминаю Коула. Его серые глаза, в которых всегда была усталость. Его руки, которые умели убивать и лечить, защищать и отпускать. Его голос: «Не верь доброте».

Он был прав. А я не послушала.

Я лежу, глядя в потолок, и слезы текут по щекам. Беззвучно, без всхлипов. Просто текут, и я не могу их остановить.

Дэмиан хотел как лучше. Он пытался помочь. Он правда пытался. Но его «лучше» оказалось слишком поздно для Тобиаса. И слишком больно для меня.

Я закрываю глаза. Перед глазами — лицо мальчика. И лицо Дэмиана, когда он просил прощения.

— Я не сломаюсь, — шепчу я. — Не сломаюсь.

Засыпаю под утро с мыслью о том, какое обещание будет разрушено следующим.

Мне ничего не снится. Впервые за долгое время — пустота, чернота, тишина.

Может, это и есть счастье?

Глава 18. Цена свободы

Прошло несколько дней после той страшной ночи.

Дэмиан словно переродился. Он стал другим — до приторности заботливым, до слащавости нежным. Каждое утро на столике у окна появлялись новые дары: то охапка диких цветов, какие только можно было сыскать в зимнем Элизиуме, то коробочка засахаренных фруктов, то отрез небесно-голубого шелка на платье. Он говорил со мной ласково, почти благоговейно, и всякий раз, прежде чем прикоснуться, спрашивал разрешения, будто я была сделана из тончайшего хрусталя.

А я позволяла.

Потому что выбора у меня не было. Потому что Оливер теперь и правда жил в условиях, о которых мы и мечтать не могли, скитаясь по лесам: отдельная комната с настоящей кроватью, хорошая еда, личный наставник, который, по слухам, был лучшим плотником в Элизиуме. Если я буду «хорошей», если буду играть свою роль безупречно — может быть, Оливер будет в безопасности. Может быть, его не тронут.

А внутри меня зияла пустота. Глубокая, темная, бездонная, как тот колодец на задворках старого мира, в который мы в детстве боялись заглядывать. Я научилась жить с ней, носить ее в себе, как носят под сердцем неизлечимую болезнь. Она стала частью меня.

В лазарет я ходила через день. Лекарь, старый ворчливый мужчина с вечно дрожащими руками, привык ко мне и даже начал похваливать — говорил, что у меня легкая рука и острый глаз. Я мыла больных, перевязывала гноящиеся раны, кормила с ложечки тех, кто уже не мог держать ложку сам, сидела с умирающими, держа их за руки, пока они не делали последний выдох. Это было единственное место, где я чувствовала себя почти человеком. Где пустота внутри на время отступала, заглушенная чужой болью.

Сегодняшний день выдался особенно тяжелым. Утром привезли троих с наружных работ — обвал в старых шахтах, где добывали камень. Двое с переломами, один без сознания, весь серый от потери крови. Я помогала лекарю и его помощникам, таскала тяжелые ведра с водой, меняла бинты, пропитанные кровью и сукровицей, и к вечеру валилась с ног, едва переставляя ноги по коридору.

— Мэй, — окликнула меня санитарка, пожилая женщина с вечно усталым лицом. — Там еще одного привезли. Охотник, из рейнджеров. Рана не смертельная, но пусть полежит, осмотрим. Посиди с ним пока, лекарь скоро освободится.

Я кивнула и побрела в приемный покой.

На узкой койке сидел мужчина лет сорока, коренастый, с грубыми, мозолистыми руками. Одна рука у него была замотана окровавленной тряпкой, на лбу темнела ссадина, но в остальном он выглядел бодрым и даже веселым. Он кряхтел, разглядывая свою повязку, и когда я вошла, поднял на меня цепкие, светлые глаза.

— О, — произнес он с хрипотцой. — Прислали кого. А я уж думал, так и сдохну здесь в очереди, никто и не заметит.

— Что случилось? — спросила я, подходя ближе и привычным жестом разворачивая чистые бинты.

— Капкан, — кивнул он на руку. — Свой же, дурака кусок. Забыл, где поставил, споткнулся, руку зажевало. Хорошо, не медвежий, а то бы без руки остался. А так — только мясо порвал.

— Давайте посмотрю.

Я осторожно, стараясь не причинять лишней боли, размотала грязную тряпку. Рана оказалась глубокой, рваной, но чистой — видно, что промывал он ее старательно, хоть и подручными средствами. Кровь уже остановилась, края воспалились слегка, но явного гноя не было видно.

— Чем мазали?

— Да ничем, — беззаботно пожал он плечами. — Травы кое-какие прикладывал. Я ж не лекарь, милая. Что в лесу нашлось, то и использовал.

— Повезло, что грязь не попала, — заметила я, начиная промывать рану прозрачной жидкостью из склянки. Пахло спиртом. — Сейчас защиплет, потерпите.

Он морщился, но терпел. Смотрел на меня с любопытством, изучающе.

— А ты новенькая? — спросил вдруг. — Что-то я тебя раньше не встречал. Я тут часто бываю, всех лекарей и санитарок в лицо знаю.

— Я здесь недавно работаю, — ответила уклончиво, не поднимая глаз.

— Понятно, — кивнул он. — А я вот, знаешь, сколько по лесам шастаю? Десятый год пошел. Еще с тех времен, когда Элизиума и в помине не было. Тут каждый пенек, каждый овражек знаю, как свои пять пальцев.

— Опасно сейчас в лесу, — поддержала я разговор, скорее для того, чтобы отвлечь его от боли, чем из любопытства. — Зараженных много.

— Много, — легко согласился он. — Но для меня это дело привычное. Знаю, где ступить, куда нос не совать. И с разумными научился договариваться.

Я замерла на секунду, замешкалась с бинтом, но быстро взяла себя в руки.

— С разумными?

— Ну да, — усмехнулся охотник, обнажая желтоватые, но крепкие зубы. — Ты думала, все бешеные, что ли? Есть и такие, кто в себе, кто память сохранил. Жрут, правда, сырое мясо животных, глаза красные, как у кроликов-альбиносов, но башка у них варит. С такими можно и поторговаться, если руку на спусковом крючке держать.