— Кто? — она поднимает голову, щурится.

— Тобиас. Мальчик, который здесь лежал.

— А, этот, — она пожимает плечами с тем же убийственным равнодушием. — Умер ночью. Не дождался.

У меня подкашиваются ноги. Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть, чувствуя, как мир вокруг теряет краски, становится серым, плоским, неживым.

— Когда? — шепчу я, и губы не слушаются.

— Часа в два ночи. Кричал долго, маму звал, потом затих. Утром увезли.

Я стою, смотрю на пустую койку, и в голове — пустота. Абсолютная, звенящая, как колокол. Только одна мысль бьётся, как птица о стекло: не успела. Не успела, он не дождался.

Из коридора доносится голос лекаря:

— Мэй, там лекарство принесли, для меченого мальчика. Отнесите в дальнюю палату, я сейчас подойду.

Я поворачиваюсь медленно, будто во сне. В руках у него пузырёк — маленький, тёмного стекла, с мутноватой жидкостью внутри.

— Он умер, — говорю я. Голос ровный, безжизненный. — Ночью.

Лекарь замирает. Смотрит на пузырёк, на меня, снова на пузырёк. Потом вздыхает — тяжело, обречённо.

— Жаль, — говорит он буднично, как о сломанном инструменте. — Ладно, отдайте другим. Там есть ещё двое, из той же партии. Может, им повезёт больше.

Я беру пузырёк, сжимаю его в ладони так, что, кажется, стекло вот-вот треснет. Лекарство. Которое пришло на день позже. Которое могло спасти жизнь. Которое убило надежду.

— Когда принесли? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Только что. Гонец от господина Дэмиана. Специально прибегал, из рук в руки передавал.

Я смотрю на пузырёк и чувствую, как внутри закипает что-то новое, незнакомое. Не злость, не отчаяние — горькая, ледяная пустота.

Весь день я работаю как автомат, как заведённая кукла. Мою, перевязываю, раздаю еду, убираю за умершими. Перед глазами — лицо Тобиаса. Его глаза, полные надежды, когда я обещала помочь. Его тонкие пальцы, вцепившиеся в мою руку.

Я обманула его. Не специально, не со зла — но обманула. Обещала и не сдержала слово.

Вечером я сижу на скамейке во внутреннем дворике, смотрю на стену, за которой — лес, свобода, другая жизнь. Рядом садится Лина — она теперь тоже работает в лазарете, помогает на кухне, таскает котлы с баландой.

— Ты чего такая грустная? — спрашивает она, вглядываясь в моё лицо.

— Мальчик умер, — отвечаю я коротко. — Я просила Дэмиана помочь, он обещал, а сегодня принесли лекарство. Но он уже умер.

Лина молчит долго, очень долго. Потом говорит тихо, почти беззвучно:

— Мэй, ты понимаешь, что это не случайно?

— Что? — я поворачиваюсь к ней, смотрю непонимающе.

— Лекарство принесли ровно тогда, когда уже поздно, — Лина смотрит куда-то в сторону, на стену, на небо, на что-то невидимое. — Чтобы ты видела — он старался. Чтобы ты была благодарна. А результат... результат не важен. Важно только то, что он для тебя «сделал».

— Ты думаешь, он специально? — я смотрю на неё, не веря, не желая верить.

— Я думаю, он сделал ровно столько, сколько мог, не вступая в открытый конфликт с отцом, — отвечает Лина, и в голосе её — горькая, выстраданная мудрость. — Попросил, но не настаивал. Подождал, пока... ну, ты поняла. Чтобы и тебе угодить, и отца не злить, и совесть чиста. Такой у них тут способ.

— Он не такой, — говорю я, но в голосе моём нет уверенности. Совсем нет.

— Он такой же, как все они, — Лина встаёт, поправляет фартук. — Просто лучше прячет. Ты это запомни, Мэй. Пригодится.

Она уходит, а я остаюсь. Сижу, смотрю на стену, и думаю. Думаю о Тобиасе, о лекарстве, о Дэмиане, о его обещаниях, о его нежности, о его руках, которые умеют быть такими ласковыми. Думаю о том, что Лина, возможно, права.

Вечером он приходит.

Я слышу его шаги в коридоре — тяжёлые, решительные, быстрые. Дверь распахивается, он входит, и лицо его — злое, взвинченное, сжатые кулаки, побелевшие костяшки.

— Мэй, — начинает он без предисловий, без приветствий. — Что ты себе позволяешь?

— Что? — я смотрю на него растерянно, всё ещё во власти сегодняшнего дня.

— Ты ходила к лекарю, требовала лекарство для меченого? — он подходит ближе, нависает надо мной. — Ты понимаешь, что об этом уже говорят? Что люди шепчутся, что избранница лезет не в своё дело, что она подрывает авторитет моего отца, подрывает мою власть?

— Дэмиан, он умер, — говорю я тихо, глядя ему в глаза. — Тот мальчик. Он не дождался.

Он замирает на секунду. Лицо его меняется — злость уходит, появляется что-то другое. Но ненадолго.

— Я знаю, — отвечает он. — Мне сказали. Я пытался, Мэй. Я правда пытался. Говорил с отцом, просил, убеждал. Но он... он считает, что меченым не место в Элизиуме. Что лечить их — значит плодить слабость, поощрять гниль. Я не могу с ним спорить. Ты же понимаешь?

— Ты не можешь или не хочешь?

Он смотрит на меня долгим взглядом. В глазах его — боль, обида, отчаяние. Потом подходит ближе, почти вплотную.

— Ты злишься на меня, — говорит он тихо. — Я понимаю. Правда понимаю. Но пойми и ты: я не всесилен. Я не бог, не чудотворец. Я делаю что могу. В этих условиях, в этом мире — я делаю всё, что могу.

— Твоего «могу» оказалось недостаточно.

Он вздрагивает, будто от пощёчины. Лицо его искажается болью.

— Мэй... — шепчет он. — Не надо так.

— Он умер, Дэмиан. Мальчик. Ребёнок, который звал маму. Который надеялся. А я ему обещала, что помогу. И не помогла.

— Ты не виновата.

— Я виновата. Потому что поверила. Потому что надеялась. Потому что думала, что ты...

Я замолкаю, не договорив.

Он подходит вплотную, берёт моё лицо в ладони. Пальцы у него горячие, дрожащие.

— Я люблю тебя, Мэй, — говорит он. — Ты же знаешь. Я всё для тебя делаю. Дал тебе работу, брата пристроил, терплю твои выходки, твои капризы, твои разговоры с этой Линой. А ты... ты даже не благодарна.

— Благодарна, — отвечаю я бездумно. — Спасибо.

— Не так, — он качает головой, и в его глазах мелькает что-то тёмное и опасное. — Не так, Мэй. Я устал ждать.

Его руки скользят по моей шее, плечам, талии. Он прижимает меня к себе, целует — жадно, требовательно, не спрашивая.

— Дэмиан... — пытаюсь отстраниться я.

— Тсс, — шепчет он, не давая сказать. — Хватит слов. Я хочу тебя. Каждую ночь, каждую минуту хочу. И не могу больше терпеть.

— Ты обещал...

— Я знаю, что обещал, — перебивает он, и в голосе его — сталь, смешанная с отчаянием. — Но я не железный. Ты моя жена. По закону, по благословению богов. Ты должна быть моей по-настоящему.

Он толкает меня на кровать. Я падаю, пытаюсь встать, но он уже сверху — тяжёлый, горячий, не даёт пошевелиться.

— Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста.

— Надо, — отвечает он, и в голосе его — не злость, не жестокость, а что-то страшнее — отчаяние вперемешку с животной жаждой. — Я люблю тебя, Мэй. Докажи, что ты тоже любишь.

Он целует меня, не давая возразить. Его руки снимают с меня одежду, гладят, сжимают. Я пытаюсь вырваться, но он сильнее. Намного сильнее.

— Дэмиан...

— Всё будет хорошо, — шепчет он, входя в меня.

Боль. Острая, режущая, вышибающая дыхание, разрывающая тело изнутри. Я вскрикиваю, но он зажимает мне рот рукой.

И вдруг — замирает.

Смотрит на меня, потом вниз, туда, где наши тела соединены. В свете камина я вижу, как меняется его лицо — удивление, неверие, и вдруг — благоговение. Настоящее, почти религиозное, какое бывает у пророков, узревших чудо.

— Мэй... — шепчет он, убирая руку с моего рта. — Ты была... ты никогда...

Я не отвечаю. Просто лежу, глядя в потолок, и считаю трещины на штукатурке. Одна, вторая, третья... Я считала их тысячу раз.

— Я не знал, — голос его дрожит, срывается. — Ты не говорила. Я думал...

— Никого не было, — перебиваю я. Голос чужой, мёртвый, будто не мой.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом медленно, осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла, проводит рукой по моему лицу.

— Это дар, — шепчет он, и в глазах его — слёзы. — Настоящий дар богов. Ты чистая. Ты моя. Я... я твой первый мужчина.