Я засыпаю под утро, когда за окном уже начинает сереть. И мне снятся два лица.

Одно — суровое, обветренное, с серыми глазами и горькой складкой у губ. Оно смотрит на меня издалека, из темноты леса, и молчит.

Второе — красивое, с теплыми глазами и нежной улыбкой. Оно рядом, оно тянет руки, оно шепчет: «Я люблю тебя».

Я мечусь между ними во сне, как между двумя мирами, двумя жизнями, двумя версиями себя.

Просыпаюсь в слезах.

За окном — новый день. Серый, холодный, обычный. День, в котором я снова буду улыбаться, говорить «спасибо», делать вид, что все хорошо. День, в котором буду медленно, но верно превращаться в ту, кем меня хотят видеть.

Глава 16. Правила игры

Проходит две недели.

Каждое утро начинается одинаково, с пугающей пунктуальностью, будто кто-то завел невидимый механизм, отсчитывающий мои дни.

Я уже потеряла счет дням — здесь, во внутреннем круге, время течет иначе, тягуче и монотонно, как смола, стекающая по коре сосны. Нет утренних окриков, нет изматывающей работы, от которой ломит спину, нет баланды, от которой выворачивает желудок. Есть тишина — глубокая, почти неестественная, есть тепло, разлитое в воздухе, есть сытость, от которой тело становится вялым, а мысли — тягучими. И есть чувство, что я медленно схожу с ума, растворяюсь в этой золоченой праздности, как кусок сахара в горячей воде.

Эльза входит без стука — она никогда не стучит, словно напоминая, что здесь нет моих личных границ, есть только ее обязанности и мое положение. Ставит поднос с завтраком на столик у окна, и фарфор тихо звенит, ударяясь о дерево. Открывает шторы — и солнце врывается в комнату золотистым потоком, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Я жмурюсь, отворачиваюсь к стене, но понимаю: еще один день в золотой клетке начался. От него не спрятаться, не отвертеться.

— Доброе утро, — говорит Эльза ровно, без интонаций, будто читает вслух скучную книгу. — Сегодня у вас служба в храме в десять. После обеда — примерка нового платья, портной специально придет из срединного круга. Вечером господин Дэмиан придет к ужину.

Я киваю, жую хлеб — мягкий, свежий, с хрустящей корочкой — и смотрю в окно. За стеклом — стена. Высокая, серая, сложенная из грубых камней, с башнями по углам, на вершинах которых несут вахту стражи. За ней — лес. Я его не вижу, но знаю — он там. Дышит, ждет, зовет. Иногда мне кажется, что я слышу его дыхание, улавливаю его запах сквозь камень и стекло. Иногда — что я схожу с ума, и этот зов мне только снится.

— Мэй, — голос Эльзы вырывает из забытья, режет тишину, как нож. — Вы меня слушаете?

— Да, — отвечаю я, хотя на самом деле не слышала ни слова.

— Я говорю, сегодня на службе будет советник Корвус. Он важный человек, приближенный к господину Кассиану. Надо быть вежливой, улыбаться, не возражать, что бы он ни говорил. Понятно?

— Понятно.

Она смотрит на меня с сомнением, поджав губы, но молчит. За эти дни я научилась отвечать коротко и не спорить. Бесполезно. Здесь не место спорам.

После завтрака я иду одеваться. Эльза помогает мне надеть платье — темно-зеленое, тяжелое, с высоким воротом и длинными рукавами, расшитыми серебряной нитью. Затягивает шнуровку на спине так, что дышать становится трудно, грудь сдавливает, но она говорит, что так надо, так красиво, так принято. Поправляет волосы, вплетает в них шелковую ленту, подходящую по цвету к платью.

— Красиво, — говорит она, отступая на шаг и окидывая меня оценивающим взглядом. — Господину понравится.

— Эльза, — я смотрю на нее в зеркало, ловлю ее отражение. — А можно спросить?

— Спрашивайте.

— Почему вы здесь? Ну, со мной. Раньше вы кому-то прислуживали?

Она замирает на секунду — всего на миг, но я замечаю это. Потом продолжает поправлять складки на платье, разглаживая ткань ладонями.

— Раньше я прислуживала в храме, — отвечает она спокойно, буднично, словно речь идет о погоде. — Помогала с обрядами, убирала, зажигала свечи, следила за чистотой алтаря. Господин Кассиан заметил меня в первый год существования Элизиума. Решил, что я справлюсь с обязанностями личной прислуги для... важных людей.

— Для каких важных людей?

Эльза поднимает глаза. В них — ни тени эмоций, ни страха, ни сочувствия, ни злорадства. Только гладкая, отполированная годами пустота.

— Для разных, — отвечает она уклончиво. — Для тех, кто нуждается в присмотре и заботе.

— Эльза, — я поворачиваюсь к ней, смотрю прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд. — Сколько их было? До меня.

Она молчит долго, очень долго. Я слышу, как тикают настенные часы в углу, как потрескивают дрова в камине. Потом она оглядывается на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто, наклоняется чуть ближе и говорит тихо, почти беззвучно:

— Три. Три девушки до вас.

— И где они сейчас?

— Ушли, — пожимает плечами Эльза, и этот жест кажется мне чудовищно неуместным.

— В ущелье? — я чувствую, как холодеет внутри, как кровь отливает от лица, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — То есть... их убили?

— Я этого не говорила, — быстро отвечает она, и в ее голосе впервые проскальзывает что-то похожее на страх. — Я сказала: ушли. А что там, в ущелье, никто не знает. Знают только те, кто уходит. И они не возвращаются.

— Но вы же понимаете, что это значит? — мой голос срывается на шепот.

— Я понимаю только то, что мне говорят, — отрезает Эльза, и в ее глазах снова пустота. — И вам советую. Меньше знаете — крепче спите, дольше живете.

Она отворачивается, начинает собирать грязную посуду, сгребая крошки со стола жесткой щеткой. Я смотрю на ее спину — прямую, непроницаемую, затянутую в серое шерстяное платье, — и понимаю: больше она ничего не скажет. Но то, что уже сказала, въедается в мозг, как кислота, разъедая остатки спокойствия.

Три. Три девушки. И все исчезли. Растворились в ущелье, как утренний туман.

Я вспоминаю лицо Дэмиана, его слезы, его обещания. Неужели он тоже часть этого? Неужели он знает, что ждет меня в конце? Или это Кассиан — главный безжалостный злодей?

— Идемте, — голос Эльзы вырывает из мыслей. — Опоздаем к службе. Господин Кассиан не прощает опозданий.

Храм сегодня полупустой. Только советники в темных мантиях, несколько важных чинов из срединного круга, разжиревших на чужих харчах, да мы с Эльзой, затерянные в последнем ряду, как две тени. Кассиан на возвышении, в черной мантии, расшитой золотыми нитями, с лицом, похожим на каменную маску, высеченную из цельной глыбы равнодушия. Говорит долго, нудно, растекаясь мыслью по древу, о страдании, очищении, великой миссии Элизиума, о том, что только через боль можно прийти к свету. Я стою, опустив глаза, и думаю о своем. О трех девушках. Об ущелье. О том, как скоро я познаю ту же участь.

После службы ко мне подходит советник Корвус — старик с жидкой седой бородкой, похожей на паклю, и цепкими, как у хорька, глазками, которые так и шарят по мне, ощупывают, оценивают.

— Избранница, — говорит он, скалясь в улыбке, обнажая желтые, прокуренные зубы. — Рад познакомиться лично. Господин Дэмиан много о вас рассказывал. Очень много.

— Взаимно, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо и ровно, хотя внутри все кипит от отвращения.

— Надеюсь, вы быстро освоитесь, — продолжает он, приближаясь на шаг, вторгаясь в мое личное пространство. От него пахнет старым потом, ладаном и чем-то прокисшим. — Внутренний круг — это не барак. Здесь свои правила, свои люди, свои игры. Но вы, я вижу, девушка смышленая — глаз у меня наметанный, — поэтому быстро поймете, что к чему.

— Я стараюсь.

— Старайтесь усерднее, — он наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха, понижает голос до шепота. — Здесь многие не рады чужакам. Особенно тем, кто получает такие... привилегии. Будьте осторожны, милочка. Очень осторожны.

Он отходит, оставляя после себя шлейф вони и холода. Я смотрю ему вслед и чувствую, как по спине бегут мурашки, как волоски на руках встают дыбом.