Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах вижу сомнение и тревогу.

Он молчит. Потом кивает.

— Береги себя, — говорит он глухо. — Если что — я здесь.

Мы обнимаемся на прощание. Я чувствую, как он дрожит — от злости, от бессилия, от страха за меня. И мне хочется плакать, разрыдаться в голос, уткнувшись ему в плечо. Но нельзя. Не здесь. Не при Эльзе. Не в этом платье, не в этой жизни.

— Я приду еще, — обещаю я. — Как смогу.

— Приходи, — он отворачивается к верстаку, берет рубанок. Спина его напряжена, плечи вздернуты — он изо всех сил пытается не обернуться, не показать слабость.

Я ухожу.

День тянется бесконечно, как старая, заезженная пластинка. Я возвращаюсь в свою комнату, сажусь у окна, смотрю на серое небо, на стену, за которой лес. Пытаюсь читать книгу, найденную на полке — какие-то старые стихи, о любви, о разлуке, о несбыточном. Не идет.

Вечером приходит Дэмиан. Он выглядит уставшим — под глазами темные круги, волосы растрепаны, одежда чуть мятая. Но при виде меня лицо его светлеет, губы растягиваются в улыбке. Подходит, целует в лоб, садится рядом на кровать.

— Как прошел день? — спрашивает он, беря мою руку в свою.

— Нормально, — отвечаю привычно. — К Оливеру ходила.

— Хорошо, — кивает он. — Я рад, что вы видитесь. Знаю, как это для тебя важно.

— Дэмиан, — начинаю я осторожно.

— М?

— Я хотела спросить... насчет работы.

Он поднимает глаза, в них мелькает удивление.

— Работы?

— Ну да, — я стараюсь говорить спокойно, будто ничего особенного. — Все в Элизиуме работают. Я не хочу быть исключением. Можно мне... ну, заниматься чем-то? Помогать где-то?

Дэмиан смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом усмехается — тепло, но с оттенком той особенной, снисходительной нежности, с какой взрослые смотрят на детей, предлагающих нелепые игры.

— Мэй, ты теперь моя избранница. Тебе не нужно работать.

— Но я хочу, — настаиваю я. — Сидеть целыми днями в четырех стенах я с ума сойду.

— Можешь гулять, читать, — пожимает плечами он. — Эльза составит компанию.

— Эльза, — я закусываю губу. — Дэмиан, а зачем она вообще? Ну, я понимаю, помочь с одеждой, с едой... Но она ходит за мной как тень. Даже когда я просто в саду сижу, она стоит в двух шагах и смотрит.

Он молчит. В глазах появляется что-то — настороженность? Обида? Ревность?

— Ты против? — спрашивает он тихо.

— Я не против помощи, — осторожно подбираю слова. — Но иногда хочется побыть одной, без свидетелей.

Дэмиан отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону, на догорающий камин. Пальцы перестают гладить мою руку, просто лежат, тяжелые и неподвижные.

— Мэй, — говорит он наконец. — Ты понимаешь, что ты теперь — лицо публичное? Ты моя избранница. Жена, перед лицом богов и людей. Люди смотрят на тебя, оценивают, судачат. Нам нельзя давать поводов.

— Каких поводов?

— Мало ли, — он пожимает плечами. — Вдруг ты заболеешь, упадешь, кто-то пристанет. Эльза нужна, чтобы защитить тебя.

— От кого?

— От всех, — отвечает он, и в голосе появляется жесткость, сталь, приправленная горечью. — Здесь не все рады, что чужачка стала избранницей. Есть те, кто может захотеть навредить. Или просто... подойти, спросить, предложить что-то. Эльза отсеивает лишнее.

— То есть она меня охраняет?

— И охраняет, и помогает, — кивает Дэмиан. — Это нормально, Мэй. У всех важных людей есть прислуга, охрана, помощники. Ты теперь важный человек.

Я молчу, переваривая. Важный человек.

— А если я не хочу быть важным человеком? — спрашиваю тихо. — Если я хочу просто работать, как все, общаться с людьми, жить нормально?

Дэмиан смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах — смесь нежности и чего-то еще, темного, собственнического. Страха потерять? Желания обладать? Или просто усталости от вечной борьбы с отцом, с советниками, с этим проклятым городом?

— Ты не сможешь, — отвечает он просто. — Ты теперь моя. А моя жена не может работать в прачечной или чистить овощи. Люди не поймут.

— А Оливер? Он может?

— Оливер — другое дело, — Дэмиан пожимает плечами. — Он твой брат, но он не избранник. Он может учиться ремеслу, работать, жить своей жизнью. Пока это не вредит тебе.

— То есть его жизнь зависит от того, буду ли я хорошей избранницей?

Дэмиан молчит. И молчание это красноречивее любых слов.

— Мэй, — говорит он наконец, — я не хочу тебя пугать. Но ты должна понимать правила игры. Здесь все просто: ты слушаешься меня — у тебя все хорошо. Ты слушаешься отца — у Оливера все хорошо. Ты пытаешься бунтовать — страдают все.

— А если я просто хочу работать? — повторяю я. — Это бунт?

— Это... необычно, — он усмехается. — Обычно все хотят отдыхать, ничего не делать. А ты рвешься в грязь.

— Я привыкла работать. Иначе чувствую себя... ненужной.

Дэмиан смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое. Уважение? Понимание?

— Хорошо, — говорит он неожиданно. — Я поговорю с отцом. Может, найдем тебе занятие. Что-то легкое, приличное. Например, помогать в лазарете. Ты же сможешь?

— Смогу.

— Тогда договорились, — он улыбается. — Но с условием: Эльза будет с тобой. Не как надзиратель, а как помощница. Чтобы никто не подошел, не обидел, не спросил лишнего.

Я киваю. Понимаю — это его условие, и оно железное. Как прутья этой клетки.

— Спасибо, — говорю я.

— Не за что, — он наклоняется, целует меня в губы — легко, невесомо, почти благоговейно. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, Мэй. Правда.

Он смотрит на меня долгим взглядом, полным той странной смеси нежности и собственничества, от которой у меня внутри все переворачивается. Потом встает.

— У меня еще дела, — говорит он. — Вернусь поздно. Ты ложись, не жди. Эльза принесет ужин.

— Хорошо.

Он уходит. Дверь закрывается. Я слышу его шаги в коридоре, потом тишину.

Сижу, смотрю на догорающий камин. Мысли путаются, накатывают волнами, разбиваются о берег сознания.

Почему он не требует? Не принуждает? Не берет силой то, что считает своим по праву? Мог бы — никто бы и слова не сказал. А он ждет, спрашивает, уговаривает. Будто я ему правда дорога. Будто я для него не просто вещь, не просто трофей, а человек. Или это просто игра? Самая тонкая, самая искусная манипуляция, рассчитанная на то, чтобы я сама захотела, сама пришла, сама сдалась? Я не знаю. И это незнание хуже всего.

Ночью, когда Эльза уносит пустой поднос, а Дэмиан еще не вернулся, я остаюсь одна. Сижу у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрю на стену. За ней — лес. Темный, холодный, далекий. Там, в этом лесу, осталась часть меня — та, что умела бороться, выживать, не сдаваться.

Вспоминаю Коула. Его голос: «Не верь доброте». Но как не верить, когда тебя не бьют? Когда не насилуют, не морят голодом, не унижают? Когда дают тепло, еду, заботу? Когда смотрят с нежностью и говорят ласковые слова?

Как не верить, когда хочется верить так сильно, что ломит в груди?

Дэмиан возвращается за полночь. Я слышу его шаги в коридоре — тяжелые, усталые, чуть шаркающие. Замираю, делаю вид, что сплю. Дверь открывается бесшумно, он входит, стоит надо мной, смотрит. Я чувствую его взгляд даже сквозь закрытые веки — тяжелый, теплый, немного печальный.

Потом наклоняется, целует в висок. Губы его горячие, сухие, чуть шершавые.

— Спи, Мэй, — шепчет он. — Я рядом.

Он уходит в свою комнату. Я слышу, как скрипит его кровать, как он ворочается, пытаясь уснуть. А я лежу, глядя в темноту, и не знаю, что чувствовать.

Благодарность? За то, что не трогает, не требует? За то, что Оливер сыт, здоров и в безопасности? За это тепло, этот уют, эту иллюзию нормальной жизни?

Или страх? За то, что начинаю привыкать к этому теплу, к этому уюту, к этому человеку? Что прутья клетки становятся невидимыми, но от этого не менее прочными? Что однажды я перестану замечать их вовсе?