Глава 15. Новая жизнь

Я просыпаюсь от света.

Удивительно, но не от окрика, не от грубого толчка в плечо, не от лязга дверей — а просто оттого, что солнце, пробившись сквозь неплотно задернутые шторы, золотистым потоком заливает комнату, и в ней становится тепло и почти уютно. Первая мысль — где я? Вторая приходит мгновенно следом, обжигая стыдом и смятением: вчерашний вечер. Дэмиан. Я сажусь на кровати, рывком натягивая одеяло до самого подбородка, будто оно может защитить от воспоминаний. В комнате никого. Только догоревший камин, от которого осталась лишь горстка седого пепла, да пустой бокал на столе, все еще хранящий на стекле отпечатки его пальцев. И запах — его запах, смешанный с моим, въевшийся в простыни, в подушки, в сам воздух этой комнаты.

Дверь открывается без стука. Я вздрагиваю, инстинктивно вжимаясь в подушки.

Входит женщина. Не та, что водила меня вчера в баню, не те безликие служанки с пустыми глазами. Эта старше — лет сорока, с гладко зачесанными седыми волосами, уложенными в строгий пучок, в темно-сером шерстяном платье, сшитом точно по фигуре. Лицо спокойное, невозмутимое, как у статуи, но глаза — цепкие, живые, внимательные. Такие глаза бывают у людей, которые все видят, все замечают, но никогда ничего не говорят лишнего. Я узнаю её сразу. Та самая женщина, что открыла мне дверь в первый вечер, когда я пришла в этот дом на ужин к Дэмиану. Тогда она смотрела на меня как на предмет меблировки — равнодушно, оценивающе, без тени тепла. Теперь она снова здесь.

— Проснулись, госпожа, — говорит она. Голос ровный, без подобострастия, но и без тени грубости — ровно та интонация, с какой говорят с теми, кто выше по положению, но не настолько, чтобы унижаться. — Меня зовут Эльза. Я буду прислуживать вам.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается глухая, липкая тревога.

— Я помню вас, — говорю я тихо. — Вы встречали меня в первый раз.

— Да, госпожа, — Эльза чуть заметно кивает. — Я служу в этом доме давно. Помогала господину Дэмиану с гостями, с хозяйством. Теперь буду помогать вам.

— Помогать, — повторяю я, и в этом слове звучит горькая усмешка.

— Да, — она смотрит мне прямо в глаза, и в её взгляде — ни тени раскаяния, ни капли сочувствия. Только спокойная, холодная уверенность человека, который знает своё место и не собирается его менять. — С одеждой, с едой, с прогулками. Чтобы вы ни в чем не нуждались. Я буду делать то, что велит господин, — добавляет Эльза, и в её голосе звучит та же бесстрастная покорность, с какой она, наверное, делает всё в этой жизни. — Как и вы.

Я смотрю на неё и понимаю всё сразу, без слов. Приставлена следить. Докладывать, что я делаю, куда хожу, с кем говорю. Каждый мой шаг, каждый вздох будет зафиксирован, запомнен и передан.

— А если мне ничего не нужно? — спрашиваю я, скорее для проверки.

— Тогда я просто буду рядом, — Эльза чуть заметно улыбается — так, что нельзя понять, насмешка это или сочувствие. — На всякий случай. Мир, знаете ли, полон неожиданностей.

Она подходит к шкафу, массивному, резному из темного дерева, и распахивает дверцы. Я вижу одежду. Не одну-две вещи, как было у меня в бараке, а много. Ряды платьев — шерстяных, льняных, шелковых. Рубашки, теплые накидки, даже ночная сорочка из тонкого батиста, расшитая по вороту. Все чистое, красивое, добротное — не чета моим прежним лохмотьям, в которых я четыре года скиталась по лесам.

— Господин велел передать, что сегодня у него дела, — говорит Эльза, деловито развешивая платья, будто я уже их выбрала и носила. — Он вернется к вечеру. А вы пока можете отдохнуть, поесть, осмотреться. Если захотите выйти — я провожу.

Я киваю, хотя не знаю, хочу ли выходить. Зачем? Куда? Вчерашний день все изменил. Я больше не безликая чужачка из седьмого барака. Я — избранница. И каждый взгляд, каждый шепот за спиной будет напоминать мне об этом.

— Ваш брат, — добавляет Эльза, и при этих словах у меня внутри все сжимается. — Он теперь в срединном круге, учится у плотников. Если хотите, после завтрака можно его навестить.

— Хочу, — говорю я, и голос мой звучит почти жалобно. Почти по-детски.

— Хорошо, — Эльза кивает, и в ее глазах мелькает что-то вроде одобрения. — Тогда вставайте, я помогу одеться.

Завтрак подают в той же комнате. Настоящий завтрак — не баланда, не похлебка из гнилых овощей, а яйца, свежий хлеб с хрустящей корочкой, масло, даже тонкий ломтик мяса. Я ем и чувствую себя предательницей. Там, в бараке, люди грызут черствые корки и хлебают мутную баланду, а я здесь — белый хлеб с маслом, горячий чай, чистая посуда. И ничего не могу с этим поделать. Или могу?

Эльза стоит у двери, сложив руки на груди, и смотрит в одну точку — на стену, где висит какой-то выцветший гобелен. Я пытаюсь не обращать на нее внимания, но ее присутствие давит, как невидимый груз.

— Вы всегда будете здесь? — спрашиваю я, откладывая недоеденный кусок.

— Пока вы здесь — да, — отвечает она. — Это моя работа.

— И докладывать будете?

Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом говорит тихо, почти беззвучно:

— Я буду делать то, что велит господин.

В ее голосе слышится не осуждение, не сочувствие, не злорадство, а просто констатация факта, горькая и неизбежная, как сама жизнь в Элизиуме. Мы обе здесь не по своей воле. Она — служанка, я — избранница. Разница только в том, что у меня чуть больше свободы. Или чуть меньше — с какой стороны посмотреть.

После завтрака мы идем к Оливеру. Срединный круг выглядит совсем иначе, чем внешний. Здесь чище, воздух не такой спертый, дома аккуратнее, сложены из доброго камня, а не из рваных обломков. Люди одеты лучше — не в лохмотья, а в добротную, пусть и простую одежду. На нас оглядываются — на меня, в новом темно-синем платье, и на Эльзу, идущую следом, как тень. Шепотки, взгляды, любопытство, смешанное с завистью. Я стараюсь не слушать, но слова впиваются в спину, как мелкие занозы.

Мастерская плотников — длинный бревенчатый сарай, от которого вкусно пахнет свежей стружкой, смолой и деревом. Из открытых дверей доносится ритмичный стук молотков, визг пил, негромкие голоса мастеров. Внутри несколько человек работают — кто-то пилит доски, кто-то строгает, кто-то сколачивает ящики. Пахнет потом, деревом и чем-то еще — живым, настоящим, не казенным.

Оливера я вижу сразу. Он стоит у верстака в дальнем углу, сосредоточенно обстругивая длинную доску рубанком. Движения его выглядят увереннее, профессиональнее. За время, проведенное здесь, он изменился — возмужал, плечи расправились, в лице появилась та мужская жесткость, которой раньше не было.

— Оливер, — зову я, и голос мой срывается.

Он поднимает голову. В его глазах вспыхивает радость — такая живая, такая искренняя, что у меня сердце сжимается. Но радость тут же гаснет, сменяясь настороженностью, тревогой, каким-то горьким пониманием.

— Мэй, — он откладывает рубанок, вытирает руки о промасленную тряпку, подходит. Смотрит на мое платье, на чистые волосы, заплетенные в косу, на Эльзу за моей спиной. — Ты... как ты?

— Нормально, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — А ты?

— Учусь, — он пожимает плечами. — Мастер хвалит, говорит, учусь быстро. Работа есть, кормят нормально. Даже комната отдельная — не барак, а нормальная комната с кроватью и окном. Лучше даже, чем когда мы выживали в лесу.

Я смотрю на него и вижу — он здоров. Щеки округлились, появился румянец, руки окрепли, взгляд ясный, осмысленный. Моя жертва была не зря. Ради этого стоило согласиться на все.

— Ты не представляешь, как я рада, — говорю я, и это чистая правда.

— А я не представляю, как ты там, — он понижает голос до шепота, косясь на Эльзу. — С ним. Он не обижает тебя?

— Оливер...

— Если что, я... — он сжимает кулаки, и я вижу в этом жесте всю его мальчишескую, бессильную ярость.

— Ничего, — быстро говорю я, касаясь его руки. — Все хорошо. Правда.