— Идем, — женщина берет меня за руку, и мы выходим.

На улице уже совсем светло. Небо серое, тяжелое, низкое, сыплет мелкий, колючий снег. Людей мало — только стражи на постах, кутающиеся в плащи, да редкие прохожие, которые останавливаются и провожают меня взглядами. Я чувствую эти взгляды кожей — любопытство, зависть, осуждение, злорадство. Все смешалось в них, как в том котле, где меня только что мыли.

Мы идем к храму. Он высится в центре Элизиума, темный, массивный, с узкими окнами, похожими на бойницы. Внутри храма полумрак, пахнет ладаном и воском, и еще чем-то неизвестным, от чего начинает подташнивать. Высокие своды уходят в темноту, теряются где-то там, где, наверное, обитают боги, которым здесь поклоняются. На стенах мерцают фрески — страдающие люди с воздетыми к небу руками, языки пламени, пожирающие грешников, фигуры в белых одеждах, принимающие благословение.

В центре, у алтаря, стоит Кассиан. Сегодня он в белом, с золотым обручем на голове, с посохом, увенчанным огромным кристаллом. Лицо торжественное, глаза горят тем особенным огнем, который бывает только у пророков и безумцев. Рядом с ним — Дэмиан. Тоже в белом, красивый, стройный, с лицом, похожим на античную маску. Когда я вхожу, он смотрит на меня, и в его глазах я вижу то же, что и вчера — собственничество, гордость, нежность. И еще что-то, чему я не могу подобрать названия. Может быть, надежду.

— Подойди, Мэй, — голос Кассиана звучит мягко, но в этой мягкости чувствуется сталь, привычка повелевать.

Я подхожу, останавливаюсь перед алтарем, глядя прямо перед собой.

— Сегодня ты проходишь обряд очищения, — говорит Кассиан. — Ты оставляешь позади свою старую жизнь, свои грехи, свои страхи. Ты становишься частью Элизиума. Частью нашей семьи.

Он берет чашу с водой, кропит меня. Вода холодная, я вздрагиваю, но не отвожу взгляда.

— Очищаю тело твое, — говорит он.

Потом подносит к моему лицу кадило с дымом. Я вдыхаю — горько, душно, глаза начинают слезиться.

— Очищаю дух твой.

Потом касается моего лба сухой, горячей ладонью.

— Очищаю душу твою. Отныне ты — избранница. Жена сына моего. Мать будущих поколений. Честь и гордость Элизиума.

Он берет руку Дэмиана и мою, соединяет их. Ладонь Дэмиана горячая. Он сжимает мои пальцы, и я чувствую, как колотится часто, взволнованно его пульс.

— Берегите друг друга, — говорит Кассиан. — Любите друг друга. Ибо вы — одно целое. Плоть от плоти, кровь от крови. Да будет союз ваш крепок, как стены Элизиума.

Он целует Дэмиана в лоб, меня — в щеку. От него пахнет ладаном и старостью.

Дэмиан поворачивается ко мне, смотрит в глаза.

— Теперь ты моя, — шепчет он. — Навсегда.

Я молчу. Не могу говорить. Не могу дышать.

Церемония заканчивается. Нас поздравляют — советники, стражи, какие-то важные люди, чьих лиц я не запоминаю. Я киваю, улыбаюсь, пожимаю руки, но внутри — вакуум. Я смотрю на них и не вижу лиц. Только рты, которые открываются и закрываются, издавая бессмысленные звуки. Где-то в толпе мелькает Оливер. Он стоит в стороне, бледный, сжав кулаки, и в его глазах — та же боль, что и у меня. Я хочу подойти к нему, обнять, сказать, что все будет хорошо. Но Дэмиан держит меня за руку, и я не могу вырваться.

— Потом, — шепчет он. — Сначала пир, потом все остальное.

Пир длится вечность. Столы ломятся от еды, но у меня нет аппетита. Люди пьют, едят, смеются, кто-то уже танцует. Ко мне подходят, говорят тосты, я подношу бокал к губам, но не пью. Дэмиан рядом — улыбается, шутит, обнимает меня за талию. Я позволяю. Что мне еще остается?

Лина стоит в толпе чужаков, смотрит на меня издалека. Я ловлю ее взгляд и на секунду вижу в нем то же, что и в глазах Оливера — страх за меня. Страх и бессилие.

Я отвожу глаза.

Когда солнце садится за стены, окрашивая снег в розоватый цвет, пир затихает. Люди расходятся по домам. Дэмиан берет меня за руку и ведет к своему дому. К нашему дому теперь.

Внутри уже все готово. В комнате горит камин, отбрасывая на стены танцующие тени. На столе — вино, фрукты, сладости. Кровать застелена свежим бельем, на подушках — лепестки каких-то цветов. Все как в сказке. В страшной сказке, где хэппи-энд оборачивается началом нового кошмара.

Дэмиан отпускает мою руку, подходит к столу, наливает вино в два бокала. Протягивает один мне.

— За нас, — говорит он.

Я беру бокал. Вино терпкое, обжигает горло, разливается теплом по животу. Я пью, потому что надо. Потому что это хоть что-то делает с пустотой внутри.

Дэмиан подходит ближе. Осторожно касается моего лица, убирает прядь волос, упавшую на глаза.

— Ты красивая, Мэй, — говорит он тихо. — Я знаю, тебе страшно. Я знаю, ты не хотела этого. Но я обещаю — я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

Я смотрю на него. В его глазах — нежность. Искренняя ли? Или просто игра, в которую он сам верит?

— Ты не обязан, — говорю я. — Не обязан делать вид.

— Я не делаю вид, — он качает головой. — Я правда хочу, чтобы ты была моей. Не по приказу отца, не по традиции. По-настоящему.

— По-настоящему? — я усмехаюсь, и в этой усмешке столько горечи, что даже мне самой становится не по себе. — Ты знаешь, что такое "по-настоящему"? Когда у тебя есть выбор?

Он замолкает. В глазах мелькает боль.

— Знаю, — отвечает он тихо. — Я выбрал тебя сам. Не отец, не советники, не общество. Я. Когда увидел тебя в лазарете, когда мы откровенно говорили у реки, тогда понял, что ты — та, с кем я хочу быть. Это был мой выбор.

Я смотрю на него и вижу — он верит в то, что говорит. По-настоящему верит.

— Дэмиан, — начинаю я.

— Не надо, — он прикладывает палец к моим губам. — Не говори ничего. Просто побудь со мной сегодня. Не как избранница, не как жена. Как ты. Как Мэй.

Он отступает, садится в кресло у камина. Я стою, не зная, что делать. Потом медленно сажусь на край кровати.

Мы молчим. Огонь потрескивает, за окном воет ветер, где-то далеко лает собака. Тишина тяжелая, густая.

— Можно, я буду просто сидеть здесь? — спрашивает он. — Смотреть на тебя?

Я киваю. Не знаю, зачем. Просто нет сил отказываться.

Мы сидим так долго. Час? Два? Я потеряла счет времени. Он смотрит на меня, я смотрю в огонь. И в этом молчании есть что-то странное, почти интимное. Будто мы двое, разделенные всем на свете, вдруг оказались на одной стороне.

— Знаешь, о чем я мечтал в детстве? — вдруг говорит он. — Когда отец запирал меня в подвале за то, что я плакал.

Я молчу, но он продолжает, будто не ждет ответа.

— Я мечтал, что придет кто-то и спасет меня. Не рыцарь, не воин. Просто человек, который скажет: "Ты не один. Я с тобой". И обнимет. Просто обнимет.

Он смотрит на меня, и в его глазах — та самая боль, которую я видела у реки.

— Ты можешь меня обнять, Мэй? — просит он. — Просто обнять.

Я медленно встаю, подхожу, сажусь рядом с ним на подлокотник. Обнимаю.

Он прижимается ко мне, утыкается лицом в плечо. Я чувствую, как он дрожит, как дышит неровно и глубоко, будто после долгого бега. Как по моей коже катятся слезы — его слезы, горячие, отчаянные, бессильные.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо.

Мы сидим так долго. Огонь в камине почти погас, в комнате становится прохладно. Дэмиан засыпает, уткнувшись мне в плечо, как ребенок. Я смотрю на него, на его лицо во сне — беззащитное, спокойное, почти счастливое. И думаю: кто он на самом деле? Хищник, который приручает жертву? Или такой же пленник, как я?

Я закрываю глаза. Засыпаю под его дыхание, под стук его сердца, и в последнюю секунду мысль — острая, как нож: "Что, если я никогда отсюда не выйду?"

Сон приходит быстро. И снится мне лес. Темный, холодный, пахнущий прелой листвой и свободой. Я бегу по тропинке, задыхаясь, падая, поднимаясь. Кто-то зовет меня по имени — голос знакомый, родной, но я не могу вспомнить, чей.

Я бегу на этот голос. И не хочу просыпаться.