Я укрываюсь с головой одеялом. Вокруг тихо, тепло, безопасно. Все, о чем я могла мечтать в бараке, в лесу, в холоде и голоде.
А мне хочется выть.
— Что я наделала? — шепчу я в подушку. — Что я делаю?
Я закрываю глаза и вижу лицо Оливера. И лицо Дэмиана. И стену. Высокую, каменную, без выхода, без надежды, без света.
Обещание дано. Но надолго ли его хватит?
И хватит ли надолго меня?
Глава 14. Переход
Ночь не приносит покоя. Она просто есть — длинная, тягучая, бесконечная, как сама вечность. Я лежу на этой незнакомой кровати, на этих мягких простынях, пахнущих лавандой и чем-то еще, чему я не знаю названия, и смотрю в потолок. Он расписан какими-то узорами — завитки, цветы, геометрические фигуры, — но в темноте они сливаются в причудливый, пугающий орнамент, за которым не уследить.
Мысли ворочаются тяжело, как камни, которые я когда-то таскала, латая пролом в стене после нападения. Они липкие, вязкие, от них невозможно отцепиться, невозможно спрятаться. Они лезут, лезут, лезут, и я тону в них, как в болоте.
Я вляпалась. Вляпалась по самую макушку, по самые края израненной души. И вляпалась сама — не толкали, не тащили, не заставляли силой. Можно было, конечно, отказаться. Встать там, на площади, перед всей этой орущей, ликующей толпой, и сказать: "Нет, идите вы все со своим священным союзом, со своим небесным таинством, со своей традицией". И что бы я получила? Изгнание за стены. В лес, к зараженным. И Оливера — туда же. А там уже зима. Снег снова выпал сегодня, белый, чистый, красивый.
В лесу нам пришлось бы скитаться, прятаться, искать убежище. Зараженные не спят зимой, они просто становятся голоднее и злее. Нам с Оливером было бы тяжело выживать. Я знаю это точно, как знаю, что после ночи наступает день. Поэтому я здесь. В золотой клетке, на мягкой перине, в тепле и сытости. А внутри меня медленно расползается гниль, заполняя все уголки, все щели, все пустоты, которые раньше были заполнены надеждой.
Думаю о Коуле. Странно, но его лицо всплывает перед глазами само, без приглашения. Суровое, обветренное, с серыми глазами, в которых всегда была такая усталость, будто он видел в жизни больше, чем можно вынести. И в то же время — спокойствие. И та уверенность, которая бывает только у людей, знающих цену жизни и смерти.
А что, если бы мы не пошли в Элизиум? Что, если бы остались с ним в лесу? У него была пещера, вода, припасы. Он умел выживать так, как мы и не мечтали. Может, нашел бы для Оливера лекарство? Выменял у торговцев, украл, убил кого-то, у кого есть? Он бы смог. Я почему-то верю, что смог бы. Гоняю эти мысли туда-сюда, как жвачку.
Но потом приходит другая мысль, холодная, как лед, которым покрываются лужи по утрам: он ничего нам не обещал. Он не говорил: "Я о вас позабочусь". Он не клялся. Он спас нас и ушел. У него своя жизнь, свои счеты, своя война. Мы для него — случайные попутчики, встреченные на пути, не больше. Может, он уже забыл наши лица, растворившиеся в дыму костров и шелесте листвы. Может, уже нашел других, кого нужно спасать, кого нужно защищать.
И даже если бы мы остались... что дальше? Жить с ним в лесу, как звери? Охотиться, прятаться, мерзнуть зимой, дрожать от каждого шороха? Оливер бы не выдержал. Он и тогда, когда мы шли к Элизиуму, еле ноги тащил. Рана заживала медленно, сил почти не было, а без лекарств, без нормальной еды, без крыши над головой — сдох бы. За месяц, за два. А я бы смотрела, как он угасает, как гаснут его глаза, как уходит тепло из пальцев, которые я сжимаю в своих руках. И ничего не могла бы сделать.
Поэтому Элизиум — это был единственный вариант. Единственный шанс для Оливера. Я это понимала, когда входила в эти ворота, когда соглашалась на ужины, не сбежала.
Блядь. Я просто оправдываю себя. Легче от этого не становится ни на грамм. Потому что теперь я — вещь. Собственность. Избранница. Красивая кукла, которую будут наряжать, выставлять напоказ, которой будут гордиться и которую, рано или поздно, начнут использовать по прямому назначению. Дэмиан обещал ждать. Но сколько он продержится? Месяц? Два? А потом что? Скажет: "Прости, Мэй, но традиция"? Или просто войдет ночью, когда я буду спать, и возьмет то, что считает своим по праву?
Думаю о лесе. О том, как там пахнет — прелой листвой, сыростью, грибами, свободой. О том, как ветер шумит в кронах, играет моими волосами, забирается под куртку холодными пальцами. О том, как птицы кричат на рассвете, как звезды висят низко-низко, будто до них можно дотянуться рукой. О том, как страшно и хорошо одновременно. Там можно умереть в любую минуту. Но там можно жить. По-настоящему, не играя ролей, не надевая масок, не притворяясь. А здесь только ждать. Ждать, когда привыкну. Когда сломаюсь. Когда перестану чувствовать этот ком в горле, эту боль в груди, эту тоску по тому, что уже никогда не вернется.
Я поворачиваюсь на бок, смотрю в стену. За ней — комната Дэмиана. Интересно, он спит? Или тоже не спит, тоже мучается, тоже думает? О чем? О том, как я буду принадлежать ему? О том, как хорошо, что все сложилось именно так, как он хотел? К черту, не хочу знать.
— Мэй, ты дура, — шепчу я в тишину, и голос звучит глухо, будто из глубокого колодца. — Самая настоящая, непроходимая, безнадежная идиотка.
Тишина не отвечает. Она вообще никогда не отвечает.
Проваливаюсь в сон под утро, когда за окнами уже начинает сереть. И снится мне лес. Тот самый, из которого я пришла. Темный, холодный, живой. Я стою на опушке и смотрю на огни Элизиума вдалеке. А рядом — Коул. Он молчит, просто смотрит туда же, куда и я. А потом поворачивается и говорит: "Я же просил — не верь".
Я просыпаюсь в слезах.
В комнате уже светло, серый зимний свет сочится сквозь шторы. И надо мной стоит незнакомая женщина — молодая, с гладко зачесанными волосами, в строгом сером платье. Она смотрит на меня без враждебности, но и без тепла — как смотрят на вещи, которые надо подготовить к использованию.
— Пора, — говорит она. — Вставайте. Сегодня обряд очищения.
Я сажусь на кровати. Внутри все сжимается в тугой, холодный комок.
Очищение. Как же мне это все надоело.
Она помогает мне встать, ведет куда-то по коридору. Я иду как во сне, не чувствуя ног, не чувствуя времени, не чувствуя ничего, кроме этой ледяной пустоты внутри. Стены проплывают мимо, факелы мелькают, люди смотрят, шепчутся, но я не слышу слов. Только белый шум, заглушающий мысли.
Мы приходим в другой дом, где пар стоит столбом. Бани. Здесь жарко, влажно, душно, пахнет травами и мылом, и еще чем-то терпким, от чего немного кружится голова. В центре — большая каменная чаша, полная горячей воды. Пар поднимается над ней, клубится, танцует в свете факелов.
— Раздевайтесь, — говорит женщина.
Я замираю. Смотрю на нее, на помощниц, на воду.
— Здесь? — голос звучит хрипло.
— Так надо, — она смотрит на меня все так же ровно, без тени сочувствия или насмешки. — Обряд очищения. Вы должны войти в храм чистой.
Я медленно стягиваю с себя одежду. Остаюсь голой под их взглядами. Женщина и две помощницы смотрят без стеснения — профессионально, спокойно, будто я не человек, а экспонат.
Вода обжигает, когда я погружаюсь в чашу. Я шиплю сквозь зубы, но терплю. Они трут меня жесткими мочалками, смывают грязь, которой я обросла за эти дни. Вода вокруг меня становится мутной, серой, грязной. Я смотрю на эту воду и думаю: это не только с тела. Это и с души. Жаль, что душу так просто не отмоешь.
— Волосы тоже, — командует женщина.
Мне моют голову, втирают какие-то пахучие масла, расчесывают колтуны жесткой гребнем. Я сижу, закрыв глаза, и позволяю им делать все, что угодно. Внутри — ни страха, ни надежды, ни гнева. Только усталость.
— Готово, — слышу я наконец.
Мне дают белую одежду. Длинную рубаху из тонкой, почти прозрачной ткани, которая льнет к телу, обрисовывает каждый изгиб. Поверх — накидку, тоже белую, с затейливой вышивкой золотыми нитями. На ноги — мягкие кожаные туфельки, такие легкие, что я почти не чувствую их.
