Он смотрит на меня долгим взглядом, и в его глазах — слезы, которые он пытается сдержать и не может.

— Я ненавижу его, — шепчет он. — И себя ненавижу. За то, что слабый. Что не могу защитить тебя.

— Ты не слабый, — я притягиваю его к себе, обнимаю, чувствуя, как он дрожит всем телом. — Ты жив. Это главное. А защищать меня не надо. Я сама себя защищу.

Он утыкается лицом мне в плечо, и я чувствую, как по моей коже катятся его слезы — горячие, отчаянные, бессильные. Мой маленький брат, который вырос в этом аду. Я обнимаю его крепче и вспоминаю все сразу, накатывает волной, от которой невозможно защититься. Как мы бежали из горящего города, потеряв мать. Как я тащила его, маленького, испуганного, через лес, не зная, куда идти, но зная одно — нельзя останавливаться. Как он плакал по ночам, уткнувшись мне в бок, чтобы зараженные не услышали, а я зажимала ему рот рукой и шептала: "Тихо, тихо, я рядом, я не дам тебя в обиду". Я учила его отличать съедобные коренья от ядовитых, как мы вместе ставили силки на кроликов, как прятались в заброшенных подвалах, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Как он болел зимой, и я трое суток не спала, отпаивая его найденным чаем и молясь всем богам, в которых не верила, лишь бы он выжил. Мы встречали зараженных — и бежали, петляли, прятались, а иногда и дрались, потому что выбора не было. И он, совсем пацан, вставал рядом со мной с заточенной палкой в руках и смотрел на тварей с той же звериной решимостью, что и я.

Четыре года. Четыре года мы были только друг у друга. Мама погибла, отец ушёл, а мы — мы выжили вместе.

— Я буду осторожна, — шепчу я ему в макушку, гладя по голове. — Обещаю. А ты держись. Не лезь на рожон. Работай, молчи, жди.

— Чего ждать?

— Пока не знаю, — отвечаю я честно, глядя поверх его головы на серое небо, на падающий снег, на стены Элизиума. — Но когда-нибудь это кончится. Плохое всегда кончается. Рано или поздно.

Я слабо в это верю. Но что я могу сказать, чтобы не расстраивать брата еще больше?

Дэмиан подходит к нам, кладет руку мне на плечо. Собственнический жест. Хочется стряхнуть эту руку, сбросить, как паразита, но я сдерживаюсь.

— Оливер, — говорит он примирительно, глядя на брата сверху вниз. — Я понимаю, ты злишься. Я понимаю, тебе трудно. Но обещаю, твоей сестре будет хорошо. Я позабочусь о ней.

— Как о тех? — огрызается Оливер, вырываясь из моих объятий и глядя на Дэмиана с такой ненавистью, что, кажется, воздух вокруг накаляется. — Которые исчезли? Которых отправили в ущелье?

Дэмиан бледнеет, но сдерживается. Только желваки снова ходят на скулах.

— Это не моя вина, — говорит он тихо, чтобы никто кроме нас не слышал, — Это отец. Я не такой.

— Ага, — Оливер сплевывает под ноги. — Конечно. Вы все не такие.

Он разворачивается и уходит, расталкивая толпу, исчезает в море людей. Я хочу бежать за ним, но Дэмиан держит меня за плечо крепко, не отпускает.

— Не надо, — говорит он. — Пусть остынет. Завтра поговорите. Я обещаю, завтра вы увидитесь.

— Дэмиан, — я смотрю ему в глаза, пытаясь найти там хоть что-то, кроме этой самодовольной уверенности. — Ты знал все это время. С самого начала.

Он не отводит взгляда. Ни на секунду.

— Знал, — отвечает он спокойно. — И что? Ты бы пошла ко мне, если бы знала?

— Нет.

— Вот видишь. Поэтому я молчал. Поэтому я ждал. Потому что хотел, чтобы ты узнала меня. Не как сына лидера, не как того, кто имеет власть. А просто как человека, который любит тебя.

— И поэтому ты устроил этот цирк? — я киваю на толпу, на праздник, на возвышение с троном. — Чтобы объявить при всех, перед лицом "богов и людей", что я отныне твоя собственность?

— Это священный союз, — поправляет он, и в голосе появляются стальные нотки. — Небесное таинство. Традиция. Я не могу ее нарушить. Отец не позволит.

— Ты вообще можешь что-то без отца?

Он смотрит на меня долгим взглядом. В его глазах вскипает злость — глухая, опасная, но он ее гасит, прячет глубоко внутри.

— Меньше, чем хотелось бы, — отвечает он, стиснув зубы. — Но ради тебя я постараюсь.

Я решаю не продолжать диалог, чтобы еще больше не злить сына лидера. Не знаю, могу ли теперь верить всему тому, что он говорил мне раньше, и тому, что скажет после. Но спорить сейчас — только хуже сделать.

Праздник длится до вечера. Люди пьют, едят, танцуют, несмотря на снег, который все валит и валит, укрывая площадь белым покрывалом. Когда стемнело, меня уводят. Но не в барак, конечно же. В дом Дэмиана, который отныне будет моим домом. Мои вещи уже там: та рваная куртка, с которой я вошла в Элизиум, старые стоптанные башмаки, плащ, который он подарил когда-то, будто в другой жизни.

— Отдыхай, — говорит Дэмиан, останавливаясь в дверях. — Завтра будет много дел. Обряд очищения, переезд, знакомство с советниками. Все официально.

— А Оливер?

— Увидишь его завтра. Обещаю. Спокойной ночи, Мэй.

Он уже поворачивается, чтобы уйти, но на полпути останавливается. Замирает, глядя куда-то в стену, потом медленно поворачивается ко мне.

Я чувствую его изучающий взгляд. В комнате тихо, только потрескивают дрова в камине, где-то за стеной завывает ветер, будто оплакивает мою свободу.

— Ты ведь понимаешь, что теперь все по-другому? — голос Дэмиана звучит непривычно — низко, хрипловато, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших повелевать. — Ты не просто гостья здесь. Ты — моя избранница, моя невеста перед лицом богов. Перед народом, перед отцом, перед всем Элизиумом.

Я молчу, сжимаю край одеяла так, что костяшки белеют.

— Сегодняшняя ночь, — продолжает он, и в его голосе появляется что-то новое — не вопрос, не просьба, скорее утверждение. — По традиции, по закону небесного таинства, она наша. Первая ночь священного союза. Ночь, когда избранница дарит себя избраннику, а боги благословляют их единение.

У меня внутри все леденеет.

Он стоит в проеме двери, освещенный огнем камина, и в его глазах — не торжество уже, а что-то похожее на голод. Темное, тяжелое желание, которое он больше не скрывает.

— Могу остаться, — говорит он, и это не вопрос. — Если хочешь. Или если не хочешь, но надо. Таинство свершится в любом случае, сегодня или завтра. Такова воля богов.

Я смотрю на него, вцепившись в одеяло, и чувствую, как внутри все сжимается от ужаса. Он делает шаг обратно в комнату. Еще один.

— Ты красивая, Мэй, — его голос становится мягче, вкрадчивее. — Я хочу тебя. Очень. Имею право хотеть. По закону, по традиции, по благословению свыше.

Он останавливается в двух шагах от кровати. Смотрит сверху вниз, и я вижу, как напряжено его тело, как ходят желваки на скулах, как дрожат пальцы.

— Но я обещаю, — говорит он тихо, и в этом голосе — борьба. — Я обещаю тебе, что не трону, пока ты сама не захочешь.

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

— Я сдержу слово, — он делает еще шаг, садится на край кровати. Смотрит на меня, и в его глазах — та самая боль, которую я видела у реки, смешанная с чем-то темным, животным. — Даже если это убьет меня. Даже если все вокруг будут ждать, что я войду к тебе этой ночью и сделаю то, что положено по обычаю.

Я сглатываю. В горле пересохло так, что, кажется, язык прилип к небу.

Он наклоняется, целует меня в лоб — быстро, почти невесомо. Я чувствую его дыхание, его тепло, его запах — и дрожу, как осиновый лист на ветру.

— Спи, — говорит он. — Завтра трудный день. А я... я постараюсь не думать о том, что ты в двух шагах от меня. В моем доме. Моя.

Он горько усмехается, встает и уходит, закрывая за собой дверь. Я остаюсь одна. Смотрю на дверь, на огонь в камине, на свои руки, которые все еще дрожат. Цепи нет, но я чувствую себя прикованной крепче, чем любым железом.

Он обещал ждать.

Но почему-то мне от этого не легче. Потому что теперь я знаю — он ждет. И рано или поздно мне придется решать. Или не придется — потому что выбор уже сделают за меня.