Дэмиан смотрит в толпу. Его лицо спокойно, но я вижу, как блуждает его взгляд, как ищет кого-то в этой массе людей. Блядь... Сердце мое проваливается куда-то в пятки, потому что я понимаю — это неспроста. Все это было неспроста.

— Мой сын сделал свой выбор перед лицом богов, — объявляет Кассиан, и голос его гремит над площадью. — Он избрал ту, что заслужила эту честь своим трудом, своей преданностью, своей силой духа. Ту, что станет примером для всех женщин Элизиума, образцом верности и смирения.

Пауза. Толпа затаила дыхание. Снежинки кружатся в воздухе, падают на лица, на плечи, но никто не шевелится.

— Мэй! — гремит голос Кассиана, разносится эхом от стен, от храма, от каменных плит. — Мэй из седьмого барака, внешнего круга! Выйди вперед! Прими благословение богов и людей!

Земля уходит из-под ног. Я стою, не в силах пошевелиться. Вокруг — шепот, взгляды, тычки — люди расступаются, пропуская меня, кто-то толкает в спину, кто-то хватает за руку. Лина вцепляется в меня мертвой хваткой, но ее тут же оттаскивают стражи.

— Мэй! — снова голос Кассиана, и в нем слышится нетерпение. — Не заставляй богов ждать. Они этого не любят.

Я смотрю на Дэмиана. Он стоит на возвышении, и в его глазах... торжество. Чистое, ничем не прикрытое торжество, смешанное с чем-то похожим на облегчение. Он все это время знал. Все эти ужины, прогулки, разговоры у реки, его слезы, его признания, его обещания — все это была подготовка к этому моменту. Он готовил меня. Как охотник готовит ловушку для добычи, как жрец готовит жертву к закланию.

Ко мне подходят двое стражей. Берут под руки, тащат вперед, сквозь расступающуюся толпу. Я слышу шепот: "Чужачка", "Счастливица", "Не завидую", "Избранница". Слова вплетаются в шум крови в ушах, теряют смысл, становятся просто звуками.

— Я не согласна! — вырывается у меня, когда мы приближаемся к возвышению. — Я не хочу! Я не просила!

Стражи замирают на секунду. В толпе — ропот. Кто-то ахает, кто-то крестится, кто-то зажимает рот рукой. Тишина становится звенящей.

На возвышении Кассиан медленно поднимается с трона. Его лицо темнеет, становится похожим на грозовую тучу.

— Отказ? — голос его звучит тихо, но в этой тишине его слышат все. Каждое слово падает, как камень в стоячую воду. — Ты отказываешься от священного дара, который предлагает тебе мой сын? От благословения, которое нисходит на тебя свыше?

— Я не просила об этом даре, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри все трясется. — Я хочу просто работать. Жить с братом. Мне ничего не надо от вас.

Кассиан смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом переводит взгляд на Дэмиана. Тот стоит, не шелохнувшись, только желваки ходят на скулах, только побелевшие костяшки сжатых кулаков выдают его состояние.

— В Элизиуме нет места тем, кто не чтит священные традиции, — говорит Кассиан спокойно, будто объясняет ребенку прописные истины. — Отказ от небесного таинства, от священного союза — это оскорбление не только моего сына, не только меня, не только народа. Это оскорбление самих богов. Это богохульство. Наказание за богохульство — изгнание, — продолжает Кассиан, и в его голосе звучит ледяная, торжественная усмешка. — Изгнание за стены. Туда, откуда нет возврата. Туда, где обитают твари, не знающие благодати.

У меня внутри все обрывается. Изгнание. Снова в лес, к зараженным, к холоду, к голоду, к смерти. Но это еще полбеды.

— И не только для тебя, — добавляет Кассиан, глядя мне прямо в глаза. — Богохульство — грех родовой. Твой брат, Оливер, разделит твою судьбу. Ибо кровь ваша едина, и грех ваш един.

Я ищу в толпе Оливера. Нахожу — он стоит в первых рядах, бледный, как мел, с расширенными глазами, полными ужаса. Он смотрит на меня и едва заметно качает головой — не надо, молчи, не делай глупостей, соглашайся.

— Выбирай, Мэй, — голос Кассиана гремит над площадью, над замершей толпой, над падающим снегом. — Благословение и место в Элизиуме рядом с моим сыном, под защитой богов и людей. Или изгнание и смерть за стенами для тебя и для твоего брата. Выбирай сейчас, перед лицом всех.

Я смотрю на Дэмиана. Он молчит. В его глазах — не мольба, не поддержка, только торжество поровну с ожиданием. Он ждет, что я соглашусь. Он знает, что я соглашусь.

Я смотрю на Оливера в толпе, на его бледное лицо, на его глаза, полные ужаса, и понимаю: у меня просто нет другого выхода. За этими стенами — лес. Холод, голод, зараженные. Я знаю — Оливер там не выживет. Не сейчас. Не после того, как его выходили, откормили, дали надежду на нормальную жизнь. Он еще слишком слаб, слишком молод. Я не могу снова тащить его через топи и чащи, прятать от тварей, кормить надеждой на безопасную жизнь. Один раз я его уже чуть не потеряла. Здесь — стены. Здесь еда, здесь тепло, здесь работа, здесь будущее. Да, цена этого будущего — я. Моя свобода, мое тело, моя жизнь. Но если я смогу выменять себя на его безопасность — значит, не зря мы выжили в том аду.

Я должна это сделать. Ради него.

— Я... — голос срывается. Прокашливаюсь, собираю остатки сил, начинаю снова: — Я согласна. Я принимаю священный союз. Благодарю богов за оказанную честь.

Толпа взрывается криками. Кто-то хлопает, кто-то свистит, кто-то просто орет в экстазе. Стражи подхватывают меня под руки, тащат к возвышению. Я иду, как во сне, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме пустоты внутри.

Дэмиан спускается ко мне. Берет за руку — его ладонь горячая, влажная — и поднимает на возвышение. Лицо у него теперь не каменное — на нем улыбка, широкая и счастливая. Та самая, которой он улыбался у реки, когда думал, что я не вижу. Только теперь я вижу в ней нечто другое — торжество собственника, получившего желаемое.

— Ты не пожалеешь, — шепчет он мне на ухо, склоняясь близко-близко. — Я обещаю, что сделаю тебя счастливой.

Я молчу. Смотрю в толпу, на Оливера. Он стоит, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и в его глазах — слезы.

Кассиан подходит к нам, кладет тяжелые руки на плечи — мне и Дэмиану. От него пахнет ладаном, старостью и чем-то приторным, отчего хочется зажать нос.

— Отныне вы — одно целое перед лицом богов и людей, — говорит он торжественно. — Плоть от плоти, кровь от крови. Да будет союз ваш крепок, как стены Элизиума, и плодовит, как земля после дождя. Дарую вам свое благословение и благословение всех святых.

Он целует Дэмиана в лоб, меня — в щеку. Его губы холодные, сухие, как бумага.

Праздник продолжается. Люди пьют, едят, танцуют прямо на площади, не обращая внимания на снег. Ко мне подходят, поздравляют, кто-то искренне, кто-то с завистью, кто-то с плохо скрываемым злорадством. Я не слышу слов.

Лина пробивается сквозь толпу, хватает меня за руку.

— Мэй, — шепчет она, глядя в глаза. — Ты как?

— Я в полном ужасе, — отвечаю я, и голос звучит чуждо, будто не мой. — Кажется, меня только что продали.

— Не продали, — Лина качает головой, и в ее глазах — сочувствие. — Купили. Разница есть.

Она смотрит на Дэмиана, который стоит в стороне, разговаривает со стражами, улыбается, принимает поздравления.

— Он знал, — говорю я. — Все это время он знал и молчал.

— Конечно знал, — Лина усмехается горько. — Это их игра. Всегда была их игрой.

Подходит Оливер. Лицо у него злое, осунувшееся, глаза красные, будто он плакал или не спал неделю.

— Зря мы сюда приперлись, — говорит он, и голос его срывается. — Из-за меня ты теперь... лучше б я сдох в лесу, чем так.

— Нет, — я хватаю его за руку, сжимаю так сильно, что он морщится. — Слышишь? Ты мой брат. Единственный родной человек, который у меня есть в этом мире. И если для того, чтобы ты жил, мне нужно лечь под сына лидера и играть в счастливую жену — я это сделаю. Понял?

— Но Мэй...

— Никаких «но», — перебиваю я, чувствуя, как внутри закипает истерика. — Все будет хорошо. Я вытащу нас. Как всегда вытаскивала.