Тишина. Только ветер шумит среди крыш.

Я стою долго, пока не начинает темнеть. Потом возвращаюсь в барак.

Лина смотрит на меня, но молчит.

Я ложусь, закрываю глаза. И снова вижу его лицо.

Утром меня находит Дэмиан. Он выглядит уставшим, но его глаза светятся радостью.

— Мэй, — говорит он. — Я соскучился. Пять дней без тебя — слишком много.

Всматриваюсь в его лицо и не нахожу ни тени фальши. Он правда скучал. Правда думал обо мне.

— Я тоже, — отвечаю я, и это почти правда.

Он обнимает меня, целует в висок.

— Сегодня вечером придешь? — шепчет он. — У меня наконец есть свободное время. Как раньше посидим, поговорим.

Я сомневаюсь всего секунду, и он замечает.

— Что-то не так? — спрашивает он.

— Все так, — отвечаю я. — Приду.

Он улыбается и уходит. А я стою и думаю: почему я согласилась? Потому что хочу его видеть? Или потому что боюсь отказать? Я запуталась.

Вечером я иду к Дэмиану. Ужин, разговоры, его руки на моих. Все как раньше. Но что-то изменилось.

Я смотрю на него и вижу: он хороший. Он старается быть ближе, теплее, роднее. Он, кажется, испытывает ко мне искренние чувства. Только в моей голове живет другой человек. Он просочился в мысли, как ночной туман, и не уходит.

Ночью, когда дыхание Дэмиана становится ровным и глубоким, я лежу с открытыми глазами. Потолок надо мной — белое безмолвие.

— Прости, — шепчу я в темноту.

Я и сама не знаю, к кому обращено это слово. К Дэмиану, что спит рядом и не знает, что я разделяю его чувства не полностью? К Коулу, которого я не могу забыть? Или к себе — за то, что позволяю себе тонуть в этом раздрае? Тишина глотает мой шепот и не отвечает.

А за тонкой стеной — лес. Черный, бескрайний, чужой. И там, в его глубине, кто-то смотрит на теплые огни Элизиума. И ждет.

Я чувствую это каждой клеткой кожи. Каждым нервом.

Глава 13. Небесное таинство

Две недели спустя

Утро начинается как обычно — с окрика, с тусклого света, пробивающегося сквозь зарешеченные окна. Но сегодня в воздухе висит напряжение, густое и липкое, как мед перед засахариванием. Люди перешептываются, косятся друг на друга, и взгляды их скользят мимо, будто боятся на чем-то задержаться. Я чувствую это кожей, еще не понимая причины, но внутри уже зарождается глухая, сосущая тревога.

— Сегодня праздник, — говорит Лина, садясь на койке и начиная заплетать волосы в тугую косу. — Зимнее солнцестояние. Самый важный день в году для наших хозяев.

— И что? — спрашиваю я, натягивая куртку, которая за месяцы в Элизиуме почти развалилась, но другой у меня нет.

— Все будут на площади, — Лина говорит тихо, почти шепотом, хотя рядом никого. — Кассиан будет обращаться к народу. И... — она запинается, пальцы замирают в волосах. — Говорят, будет важное объявление. Что-то насчет Дэмиана.

— Насчет Дэмиана? — я стараюсь, чтобы голос звучал равнодушно, но внутри все сжимается. — Что еще?

— Не знаю, — Лина отводит глаза, и в этом жесте столько вины, что мне становится не по себе. — Но стражи с утра как бешеные, готовятся к чему-то. Я таких сборов не припомню.

Я не придаю этому значения. После нападения зараженных все здесь немного не в себе. Может, Кассиан просто хочет поднять дух людей, напомнить, кто здесь главный, кто их защитник и спаситель. Обычная пропаганда, ничего нового.

Мы выходим из барака и вливаемся в общий поток. Люди идут к центральной площади — одетые чище, чем обычно, но лица у всех напряженные, будто не на праздник, а на казнь. Праздник вроде должен быть поводом для радости, но радостью здесь и не пахнет — только страхом и покорностью.

Площадь уже заполнена до отказа. Нас, чужаков, снова загоняют в задние ряды, подальше от храма, подальше от чистых. Я стою, прижимаясь к Лине, и пытаюсь разглядеть что-то впереди, но вижу только спины и затылки. Там, у храма, уже собрались избранные — советники в тяжелых одеждах, стражи в парадных доспехах, приближенные Кассиана в белых балахонах, расшитых золотыми нитями. В центре площади возвышается деревянное возвышение, на котором стоит трон — массивный, резной, похожий на языческий алтарь. Пока он пуст.

Оливер где-то в толпе, мы видели друг друга мельком, когда входили на площадь. Я надеюсь, он держится подальше от первых рядов — мало ли что может прийти в голову этому узурпатору Кассиану, когда на него находит очередное "озарение свыше".

Музыка играет тягучую, торжественную мелодию — медные трубы и барабаны, от которых вибрирует воздух и закладывает уши. Люди молчат, только шепоток пробегает по рядам, как ветер по верхушкам деревьев. Я смотрю на небо — серое, тяжелое, набрякшее влагой, вот-вот пойдет снег. Первые снежинки уже кружатся в воздухе, падают на плечи, на головы, на каменные плиты площади. И вдруг музыка обрывается. Так резко, что в ушах звенит тишина.

Двери храма медленно распахиваются. Сначала выходят стражи в парадной форме, с оружием, чеканя шаг. За ними — советники в светлых балахонах, с лицами, похожими на восковые маски. И наконец — Кассиан.

Он сегодня в черной мантии, расшитой золотыми нитями так густо, что ткань кажется золотой. Высокий посох в руке увенчан огромным кристаллом, который ловит свет и разбрасывает его вокруг слепящими зайчиками. Лицо Кассиана торжественно до непроницаемости, глаза горят тем особым огнем, который бывает только у безумцев и пророков. За ним, чуть поодаль, идет Дэмиан. На нем темно-синий камзол из тяжелого шелка, волосы уложены с тщательностью, выдающей часы перед зеркалом, лицо спокойное, почти каменное. Но я знаю это лицо — я видела его другим, у реки, в темноте, в минуты слабости. Сейчас на нем маска. Маска сына лидера, наследника и будущего правителя.

Они поднимаются на возвышение. Кассиан садится на трон, Дэмиан встает рядом, чуть позади, как положено. Тишина становится абсолютной, даже ветер замер, и снежинки перестали падать. Кассиан поднимает руку, и его голос разносится над площадью, усиленный акустикой и тишиной:

— Люди Элизиума! Дети мои, братья и сестры, выжившие в огне Великого Гниения и нашедшие приют под сенью нашей веры! Сегодня великий день. Зимнее солнцестояние — время, когда старый год умирает и рождается новый. Время подводить итоги и строить планы. Время благодарить богов за милость и просить о новых дарах.

Толпа молчит, слушает, затаив дыхание. Я чувствую, как Лина рядом нервно сжимает мою руку.

— Этот год был тяжелым, — продолжает Кассиан, обводя взглядом ряды людей. — Мы потеряли многих. Мы пережили нападение тварей извне, которое показало нашу слабость и нашу силу. Но мы выстояли. Мы укрепили стены. Мы похоронили мертвых и оплакали их. Мы доказали, что Элизиум жив, что вера наша крепка, что боги с нами.

Слышу крики одобрения. Кто-то хлопает, кто-то выкрикивает имя Кассиана, кто-то падает на колени прямо в снег. Массовый психоз, хорошо срежиссированный спектакль.

— Но мы должны думать о будущем, — Кассиан поднимает руку, призывая к тишине, и толпа затихает мгновенно. — Элизиум должен расти, крепнуть, продолжаться во времени и пространстве. И для этого нам нужны новые люди. Новая кровь. Новые семьи. Новые дети, которые продолжат наше дело, нашу веру, нашу священную миссию.

Он делает паузу, обводит взглядом толпу. Я чувствую, как внутри нарастает тревога — глухая, животная, не поддающаяся контролю. Не знаю почему, но ноги становятся ватными, а сердце начинает колотиться где-то в горле.

— Мой сын, Дэмиан, — Кассиан указывает на него, и Дэмиан делает шаг вперед, оказываясь в центре внимания, — достиг возраста, когда должен вступить в священный союз. Избрать ту, что станет его половиной перед лицом богов. Ту, что продолжит наш род, нашу кровь, нашу священную линию. Ту, что станет матерью будущих поколений, хранительницей очага и веры.

Толпа замирает. Я тоже замираю. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно за версту.

— По древнему обычаю, по благословению небес, по праву, данному нам свыше, — голос Кассиана звучит торжественно, будто он читает священное писание, — мой сын имеет право избрать себе невесту из числа дочерей Элизиума. Любую, на кую укажут ему боги. И сегодня, в этот великий день, в день солнцестояния, когда границы между мирами истончаются, он сделает свой выбор. Объявит имя той, что станет его избранницей, его женой, его спутницей на вечные времена.