— Ты слышала? — вдруг говорит она, не поднимая глаз.

— Что?

— Про рейнджера. В лесу.

Я замираю с ложкой у рта.

— Какого рейнджера?

— Говорят, один из наших охотников видел его, когда ходил за стену проверять ловушки, — Лина пожимает плечами. — Мужчина с арбалетом, один, не из Элизиума. Держится в стороне, на людей не нападает, но и не подходит. Следит, вроде.

— Следит? За чем?

— За стенами, наверное. Или за теми, кто выходит. Охотник сказал, он его заметил, но тот быстро и бесшумно скрылся в тени.

Я молчу, но сердце колотится где-то в горле. Мужчина с арбалетом. Один. Быстрый и бесшумный.

Коул. Это не может быть никто другой.

Я заставляю себя жевать дальше, не подавать виду, но Лина смотрит на меня внимательно.

— Ты чего побледнела? — спрашивает она.

— Устала, — отвечаю я. — Работы много.

Она кивает, но в глазах — сомнение. Лина слишком хорошо меня знает.

Ночью я лежу без сна, глядя в потолок. И думаю о Коуле. Он там, за стенами. Живой. Следит. За чем? За мной? Или просто оказался рядом?

Я вспоминаю его лицо. У Коула лицо человека, который провел в лесу большую часть последних четырех лет. Оно обветренное, загорелое до темного, почти бронзового оттенка — даже в тени деревьев на его коже виден этот глубокий, въевшийся загар. Кожа обветренная, чуть огрубевшая, но без следов болезней или недоедания — он умеет выживать. Черты лица жесткие, но не грубые. Высокие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой (может, сломан когда-то давно и неправильно сросся). Челюсть волевая, квадратная, но не тяжелая — скорее, точенная. Губы тонковатые, часто сжатые, но когда он расслаблен или говорит, становятся мягче.

На лице — несколько мелких шрамов. Один — над левой бровью, тонкий, белесый, рассекает бровь пополам. Другой — на подбородке, маленький, почти незаметный под щетиной. Двух-трехдневная, которая придает ему еще более суровый вид. Волосы темные, почти черные, немного вьющиеся на концах, постоянно взлохмаченные — он редко их причесывает, просто проводит рукой, и все.

Глаза у него серые. Не светло-серые, а глубокого, темного оттенка — как грозовое небо или как камень, из которого сложены стены Элизиума, только живые. Иногда, в зависимости от света, они кажутся почти стальными, холодными, а иногда, когда на них падает свет костра или солнца, в них проступают золотистые крапинки — тогда они теплеют, становятся почти карими, но это только на мгновение. Взгляд у него тяжелый, цепкий — так смотрят люди, которые привыкли выслеживать добычу и замечать опасность за версту. Он смотрит всегда чуть прищурившись, будто вглядываясь вдаль. Под глазами — темные круги, следы недосыпа и постоянного напряжения. Но сами глаза ясные, без красноты, без мутности — здоровые глаза человека, который знает, что делает, и верит в свои силы. В них всегда есть усталость. Глубокая, давняя, как те трещины на стенах. Но нет в них пустоты — только спокойная, принятая как данность тяжесть прожитого.

А Дэмиан...

Я закрываю глаза и вижу Дэмиана. Его лицо, когда он дрался у пролома. Его глаза, когда он целовал меня при всех. Его руки, когда он обнимал меня после всего. Он дал мне внимание, заботу, безопасность для брата. Но он же и взял взамен — меня, мои мысли, мои чувства. Я больше не принадлежу себе.

И только сейчас, лежа в темноте, я понимаю, как сильно это меня пугает. Потому что я не знаю, где заканчивается благодарность и начинается что-то другое. Не знаю, люблю ли я его или просто привязалась, потому что он единственный, кто проявил ко мне тепло в этом каменном мешке.

А Коул... он просто ушел.

Мне становится стыдно. Так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. Я почти забыла о нем. За эти недели в Элизиуме, среди этих стен, среди этих людей, я почти не вспоминала человека, который спас нам жизнь. Который рисковал собой, чтобы вытащить нас из переделки. Который отдал нам еду и ушел в лес, даже не попрощавшись как следует.

А я? Я приняла подарки Дэмиана, я согрелась в его доме, я позволила ему целовать себя. И почти забыла.

— Дура, — шепчу я в темноту. — Какая же ты дура, Мэй.

Я засыпаю под утро, когда за окнами уже начинает сереть рассвет.

И мне снится сон.

Черный, промозглый лес сжимает меня в своих объятиях, дышит в лицо запахом гниющей листвы и болотной сырости. Я бегу, захлебываясь ужасом и кислородом. Корни, как змеи, вьются под ногами, норовя опрокинуть меня на съедение этой тишине, которую разрывает сзади дикий топот. Адское дыхание погони, хрипы и звериный вой уже совсем рядом. Стая зараженных почти настигает меня.

И вдруг вижу его.

Коул.

Он стоит на поляне, спокойный, с арбалетом в руках. Смотрит на меня, и в его глазах — ни упрека, ни злости. Только усталость.

— Помоги, — шепчу я.

Он вскидывает арбалет, стреляет. Зараженные падают один за другим. Потом подходит ко мне, протягивает руку. Я тянусь к нему — и вдруг вижу, что на руках у него Оливер. Маленький, худой, испуганный, каким был в начале. Коул держит его бережно, как самое дорогое.

— Я же просил, — говорит он тихо. — Не верь доброте.

— Я не... — начинаю я.

— Ты забыла, — перебивает он. — Забыла, зачем ты здесь. Кто ты.

— Нет.

— Проснись, Мэй.

Я просыпаюсь. Сердце колотится так, что, кажется, ребра трещат. Лицо мокрое от слез. Я лежу, глядя в потолок, и не могу отдышаться.

Рядом уже не спит Лина. Сидит, смотрит на меня встревоженно.

— Мэй? — шепчет она. — Ты плакала? Снился кошмар?

— Да, — отвечаю я хрипло. — Кошмар.

— Хочешь поговорить об этом?

Я молчу, не могу рассказать. Не могу сказать, что мне приснился человек, который спас нас, и что во сне он смотрел на меня с таким разочарованием, что у меня сердце разрывается.

— Просто страшно, — говорю я. — После того нападения.

Лина кивает, ложится обратно.

Я не сплю больше. Лежу, смотрю в серый потолок, и перед глазами — лицо Коула. И слова: "Не верь доброте".

Утро встречает меня ломотой в костях и тяжестью век. Сегодняшний день пахнет известковой пылью и мокрым камнем — снова таскать, снова заделывать трещины, снова латать то, что норовит рассыпаться. Руки гудят натруженной болью, спина ноет, и я благодарна этому тупому, вязкому страданию. Оно, как наркоз, отключает голову. Пока тело кричит — душа молчит.

Лина работает рядом молча. Но ближе к обеду, когда мы садимся перекусить, она вдруг говорит:

— Тот рейнджер... ты знаешь его?

Я замираю с куском хлеба у рта.

— С чего ты взяла?

— По глазам вижу, — отвечает она просто. — Ты как услышала, так вся изменилась. Будто призрака увидела.

Я молчу долго. Потом говорю:

— Он спас нас. Меня и Оливера. Мы скитались по лесу, до того, как мы пришли сюда. Он убил зараженных, выходил брата, привел нас к воротам.

— И ушел?

— И ушел, — киваю я. — Сказал, что не может войти. Что у него свои счеты с Элизиумом.

Лина смотрит на меня внимательно.

— Ты его любишь?

Вопрос застает врасплох. Я открываю рот и тут же закрываю. Не знаю, что ответить.

— Не знаю, — говорю наконец. — Он был со мной всего несколько дней. Но я думаю о нем часто.

— Чаще, чем о Дэмиане?

— Не сравнивай, — прошу я. — Это разное.

— Разное, — соглашается Лина. — Один дал тебе все. Другой — ничего. И ты думаешь о том, кто ничего не дал. Это о чем-то говорит, Мэй.

— О чем же?

— О том, что ты не куплена, — она усмехается. — Пока.

Я молчу. Потому что она права. Дэмиан дал мне столько, что я уже не знаю, где мои чувства, а где благодарность. А Коул... он просто помог и ушел. И я думаю о нем.

День стекает с небес медленно, как старая кровь. Я подхожу к северной стене. Той самой. Дыру в ней залатали, наспех, кое-как — новые камни торчат чужеродными зубами. Но мне нет дела до кладки. Я смотрю сквозь стену, пробивая взглядом пустоту, туда, где за горизонтом встает стеной лес. Там сейчас ничего не видно. И в этой слепой темноте, среди корней и гниющих стволов, бродит он. Может, он тоже смотрит сейчас на наши стены. Может, ждет чего-то. А может, просто проходит мимо, и его шаги уже глохнут в сырой траве, унося его навсегда.