— Других?

Он замолкает. Потом говорит:

— Были девушки. До тебя. Я думал... я надеялся, что смогу их защитить. А они исчезали. Отец говорил — сами ушли. Но я знаю, что он с ними что-то делал.

Я смотрю на него и вижу — он не врет. Он действительно верит, что те девушки погибли. И боится за меня?

— Я не исчезну, — говорю я. — Я сильная.

— Я знаю, — он касается моей руки. — Но силы иногда недостаточно.

Мы молчим. Я думаю о Коуле, о его словах, которые он сказал перед тем, как уйти. И о Дэмиане, который лежит рядом и дрожит от бессилия.

— Мне пора, — говорю я, садясь.

— Останься со мной в эту ночь, — просит он. — Просто полежим рядом. Я не трону тебя.

Я колеблюсь. В голове проносится тысяча мыслей: Лина с ее предупреждениями, Марта с ее страшными историями об исчезнувших девушках. И Оливер. Оливер, который теперь будет в срединном круге учиться ремеслу, и его жизнь зависит от того, насколько я буду "удобной". Если я уйду сейчас — что изменится? Если останусь — что будет?

Но тело уже не слушается разума. Я ложусь обратно.

Мы лежим рядом, глядя в потолок. Он берет мою руку в свою, сжимает. И в этом жесте — больше нежности, чем во всех поцелуях.

Я смотрю в темноту и думаю: во что я ввязалась? Еще месяц назад я была в лесу, боролась за выживание, думала только о том, как прокормить Оливера и не попасться зараженным. А теперь я лежу в постели сына лидера этой тюрьмы, и он держит меня за руку, как самую родную.

Что я нахрен делаю?

В памяти всплывает лицо Коула — суровое, обветренное, с вечной усталостью в глазах. Что бы он сказал? Он бы не одобрил. Он сказал бы, что я дура, что ведусь на красивые глаза и грустные истории. Что Дэмиан — часть этой системы, и система рано или поздно меня сожрет.

Но Дэмиан рядом, такой красивый, живой, что у меня сердце больно сжимается. И вдруг я понимаю: дело не только в жалости. Дело в том, что он мне нужен. Что я хочу быть здесь, рядом с ним, слышать его дыхание, чувствовать его тепло. Что за эти недели он перестал быть для меня просто "сыном лидера". Он стал... Дэмианом. Тем, кто понимает мою боль, потому что у него такая же. Тем, кто боится темноты и мечтает о лесе. Тем, кто целовал меня так, будто я — единственное, что у него есть.

Это пугает, потому что чувства в этом месте — это слабость.

Но они уже есть. И я ничего не могу с этим сделать.

Главное, Оливер теперь в безопасности, у него будет ремесло, комната, еда. Кассиан сделал этот "подарок", чтобы привязать меня, чтобы я знала: от моего поведения зависит жизнь брата. И я попалась. Я уже не могу просто взять и уйти, даже если бы захотела.

А хочу ли я уйти?

Этот вопрос страшнее всего. Потому что, лежа здесь, в темноте, рядом с человеком, который смотрит на меня как на спасение, я понимаю: во мне что-то изменилось. Я больше не та Мэй, которая мечтала только о лесе и свободе. Теперь я хочу еще и этого — тепла, близости, чьей-то руки в своей. Чтобы эта рука была именно его.

Мы лежим рядом. Я закрываю глаза. Засыпаю под его дыхание, под стук его сердца.

Просыпаюсь на рассвете. Дэмиан спит, его лицо во сне выглядит по-детски беззащитно. Я тихо встаю, одеваюсь, выхожу.

На улице холодно и сыро. Я иду в барак, стараясь не думать о том, что случилось. И о том, что будет дальше.

Лина уже не спит. Сидит на койке, смотрит на меня.

— Ты где была? — спрашивает она тихо.

Я молчу. Сажусь рядом.

— Мэй?

— Я была у Дэмиана, — отвечаю я. — Ничего не было. Мы просто... просто спали рядом.

Лина смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает.

— Ты влюбилась, — говорит она.

— Нет.

— Влюбилась, — повторяет она. — Я вижу. И это опасно.

Я не отвечаю.

Ложусь на койку, укрываюсь плащом. Он пахнет лесом и свободой. И Дэмианом — чуть-чуть, едва уловимо.

Закрываю глаза. Передо мной два лица: Коул — суровый, обветренный. И Дэмиан — с его болью, с его слабостью, с его поцелуями.

Кто из них мне нужен? И нужен ли кто-то вообще?

Я засыпаю, так и не найдя ответа.

Глава 11. Нападение

Я просыпаюсь от крика.

От высокого, пронзительного, полного ужаса, что у меня кровь стынет в жилах.

Я сажусь на койке, еще не понимая, где я, что происходит. Вокруг темно, только редкие масляные лампы дают тусклый свет. Люди мечутся, кто-то падает, кто-то орет, кто-то молится.

— Вставай! — Лина трясет меня за плечо, и ее лицо в полумраке кажется белым, как мел. — Вставай, Мэй! Они здесь!

— Кто? — спрашиваю я, но уже знаю ответ.

— Зараженные! — кричит кто-то рядом. — Они прорвали стену! Они внутри!

У меня внутри все обрывается. Зараженные. Внутри Элизиума. Это невозможно. Стены такие высокие, стражи такие зоркие, Кассиан такой всемогущий...

Но крики не стихают. Наоборот, они приближаются.

Я вскакиваю, хватаю Лину за руку. Вокруг — ад. Люди бегут к выходу, топчут друг друга, падают, их топчут следующие. Кто-то уже у дверей, но оттуда тоже доносятся крики — значит, и там они.

— Сюда! — орет Томас, показывая в угол барака. — Там решетка на окне расшатана, можно вылезти!

Мы бежим за ним, продираясь сквозь толпу. Кто-то врезается в меня, я падаю, Лина тащит меня вверх. Руки дрожат, ноги не слушаются, но я встаю и бегу дальше.

Томас уже колотит найденными досками по решетке. Они поддаются, с треском вылетает наружу.

— Лезь! — командует он, подсаживая Лину.

Она выскальзывает в проем, я за ней. Томас лезет последним, кряхтит, но лезет — страх сильнее возраста.

Мы падаем в грязь за бараком. Здесь темно, хоть глаз выколи, но крики слышны отчетливее. И запах. Тот самый запах — сладковатый, противный, который я помню по лесу. Запах зараженных.

— Куда дальше? — шепчет Лина, вцепившись в мою руку так, что её ногти впиваются мне в кожу.

Я не знаю. Вокруг — стены, бараки, темнота. И крики, крики, крики.

Но сквозь хаос одна мысль пробивается ярче остальных: Оливер.

— Мне надо к брату! — кричу я, вырывая руку. — Он в срединном круге!

— Ты с ума сошла! — Лина хватает меня за куртку. — Там же могут быть эти твари! Ты не добежишь!

— Добегу! — я уже бегу, спотыкаясь, падая, поднимаясь.

За спиной слышу шаги — Лина бежит за мной. И Томас, кряхтя, тоже.

— Куда вы все? — ору я на бегу.

— Не бросать же тебя, дуру! — орет Лина в ответ.

Мы петляем между бараками, прижимаясь к стенам. Вокруг мелькают тени — свои и чужие. Где-то близко слышен вой — тот самый, от которого кровь стынет.

— Стой! — Томас хватает меня за руку, втаскивает в какую-то нишу между зданиями. — Впереди эти твари!

Я выглядываю. Метрах в двадцати, у поворота, мелькают серые фигуры. Трое, нет — пятеро. Они двигаются странно, дергано, неестественно. Зараженные.

— Обход, — шепчет Томас. — Надо через старую прачечную, там есть ход к срединному кругу.

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь я.

— Я здесь три года, девочка. Все ходы знаю.

Мы крадемся вдоль стены, стараясь не шуметь. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно за версту. В руках у меня только маленький нож, украденный когда-то с кухни и спрятанный на всякий случай. Против зараженных он несильно поможет, но хоть что-то.

Старая прачечная встречает нас запахом гнили и тишиной. Здесь явно давно не работали. Томас ведет нас через темные коридоры, где пахнет плесенью и крысами.

— Здесь, — он останавливается у какой-то двери, заваленной хламом. — За ней выход прямо к срединному кругу. Если повезет, там еще чисто.

Мы разбираем завал. Руки дрожат, время тянется бесконечно. Снаружи доносятся крики — то ближе, то дальше.

Наконец дверь открывается. Мы вываливаемся наружу и...

И замираем.

Срединный круг горит. Не сильно, но несколько построек охвачены огнем, и в свете пламени видно, как мечутся люди. И зараженные. Много зараженных.