— Не знаю, — отвечаю я честно.

Кассиан кивает, будто именно этого ответа и ждал.

— Честность — редкое качество, — говорит он. — В Элизиуме его почти не осталось. Все слишком заняты тем, чтобы казаться, а не быть.

Он переводит взгляд на Дэмиана, и в этом взгляде мелькает что-то — насмешка? Я не могу понять.

— Мой сын, например, — продолжает Кассиан. — Он тоже всегда пытается казаться. Сильным, уверенным, достойным. А внутри — мальчишка, который боится темноты. Я прав, Дэмиан?

Дэмиан молчит, только желваки ходят на скулах.

— Не обижайся, сын, — Кассиан улыбается. — Это не упрек. Это всего лишь констатация факта. Мы все чего-то боимся. Главное — уметь это скрывать.

Я смотрю на Дэмиана и вижу, как он сжимает бокал так, что костяшки белеют. Но он молчит.

Ужин продолжается. Кассиан расспрашивает меня о лесе, о зараженных, о том, как мы находили еду, как спали, как не замерзли зимой. Я отвечаю, стараясь не вдаваться в детали, но он вытягивает информацию легко, будто читает мои мысли.

— Ты много знаешь, — говорит он наконец. — О выживании, о травах, о животных. Это ценно. В Элизиуме такие знания пригодятся.

— Я готова работать, — отвечаю я.

— Я знаю, — кивает Кассиан. — И поэтому в знак благодарности за твой труд... я хочу сделать тебе подарок.

Он поднимает бокал, и я замечаю, как напрягается Дэмиан.

— Твой брат, Оливер, — говорит Кассиан. — Я распорядился перевести его в срединный круг. Он будет учиться ремеслу — плотницкому делу. Это полезно и крайне почетно. И жить он будет в отдельной комнате, а не в общем бараке.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Оливер — в срединном круге? Учится ремеслу? Это же...

— Спасибо, — говорю я с сомнением. — Это... я не знаю, как вас благодарить.

— Не надо, — Кассиан улыбается. — Ты заслужила. Твоя преданность брату, твоя работа — все это видно. Элизиум должен заботиться о тех, кто этого заслуживает.

Дэмиан молчит. Он даже не смотрит на меня — только в свою тарелку, и лицо у него каменное.

Ужин заканчивается. Кассиан поднимается, дает мне руку для прощания. Его ладонь сухая, горячая.

— Надеюсь, мы еще увидимся, Мэй, — говорит он. — Ты интересный человек.

Я киваю, не зная, что ответить. Страж уводит меня, но на выходе Дэмиан догоняет нас.

— Я провожу, — говорит он стражу. Тот смотрит на него, потом на меня, пожимает плечами и уходит.

Мы идем по темным улицам молча. Я чувствую его напряжение — оно висит в воздухе, давит.

— Что случилось? — спрашиваю я наконец.

Он останавливается, поворачивается ко мне. В свете факелов его лицо кажется чужим, злым.

— Ты не понимаешь? — голос у него низкий, срывающийся. — Он тебя проверял весь вечер. А подарок — это не тебе. Это мне.

— Что это значит?

— Он показывает, что может все, — Дэмиан сжимает кулаки. — Что он может дать тебе то, чего я не могу. Что он здесь главный. А я — так, мальчик на побегушках.

— Дэмиан...

— Он не имел права, — перебивает он. — Ты — моя. Я тебя нашел, я тебя пригласил, я заботился о тебе. А он... он просто взял и сделал. Чтобы я знал свое место.

Я смотрю на него и вижу — он не злой, он обиженный, как ребенок, у которого отняли игрушку.

— Я не твоя, — говорю я тихо. — Я ничья. И подарок его — для Оливера. Ты сам хотел, чтобы брату было лучше.

— Хотел! — он почти кричит. — Я хотел сам это сделать! Я обещал тебе, помнишь? А он... он все испортил.

Он отворачивается, бьет кулаком по стене. Я вздрагиваю.

— Дэмиан, — я касаюсь его плеча. — Не надо.

Он поворачивается резко, хватает меня за плечи. Глаза у него горят, дыхание сбито.

— А ты? — шипит он. — Ты тоже думаешь, что я слабый? Что я ничего не могу? Что он лучше меня?

— Нет, — говорю я. — Я так не думаю.

— А как ты думаешь? — он встряхивает меня. — Скажи!

— Я думаю, что ты не такой, как он, — отвечаю я, глядя ему в глаза. — Ты другой. Ты... ты живой. А он... он как камень.

Дэмиан замирает. Смотрит на меня долго, очень долго. Потом его хватка ослабевает, руки падают.

— Прости, — шепчет он. — Прости, Мэй. Я не должен был так себя вести.

— Все хорошо, — говорю я, хотя плечи болят. — Я все понимаю.

— Нет, не хорошо, — он качает головой. — Я сорвался как отец. Он всегда так делал — бил, когда злился. Я не хочу становиться таким как он. Не хочу.

Я смотрю на него, и во мне борются страх и жалость. Он стоит передо мной сломленный, растерянный, и в его глазах отражается такая боль, что у меня аж сердце сжимается.

— Ты не он, — говорю я твердо. — Слышишь? Ты не он.

Он поднимает глаза, и в них — надежда.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

Он делает шаг ко мне. Еще один. Мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице.

— Мэй, — шепчет он. — Ты... ты единственная, кто видит во мне человека. Не сына лидера, не наследника, не марионетку. Просто меня.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать.

Он протягивает руку, касается моего лица. Осторожно, почти невесомо.

— Можно? — шепчет он.

Я не успеваю ответить.

Он целует меня.

Не дожидаясь разрешения. Просто прижимается к моим губам своими — горячими, сухими, требовательными. Я замираю, не зная, что делать. Оттолкнуть или ответить?

Его руки обхватывают меня, прижимают к стене. Он целует жадно, будто хочет выпить меня всю. Я чувствую его тело — напряженное, дрожащее, и мое тело откликается на его действия.

Я отвечаю. Сама не знаю зачем, но отвечаю. Мои руки сами тянутся к нему, пальцы впиваются в его плечи, губы открываются навстречу. Он тихо стонет, сквозь зубы, и прижимает меня еще крепче.

Мы целуемся, забыв, где мы, забыв, что вокруг улица, что люди могут увидеть, что это безумие. Я чувствую его руки на своей спине, на талии, под курткой. Его горячие ладони на голой коже — и это жжет, как огонь.

— Мэй, — шепчет он между поцелуями. — Мэй, Мэй, Мэй...

Я не помню, как мы оказываемся у двери его дома. Не помню, как входим. Помню только, что внутри темно, тепло, и его губы снова на моих, и руки уже не останавливаются.

Он толкает меня на кровать — мягкую, настоящую, не чета моей койке. Нависает сверху, смотрит в глаза. В полутьме его зрачки расширены, а дыхание сбито.

— Ты хочешь этого? — спрашивает он хрипло. — Скажи, что хочешь.

Я хочу. И боюсь. И знаю, что это неправильно. Но тело не слушается разума — оно тянется к нему, отвечает на каждое прикосновение.

Он целует мою шею, ключицы, затем спускается ниже. Его руки расстегивают пуговицы на моей рубахе, и я чувствую прохладный воздух на коже — и тут же его горячие губы.

Я выгибаюсь, закусываю губу, чтобы не закричать. Это слишком. Слишком много. Слишком быстро. Но остановиться нет сил.

Его руки исследуют мою грудь, живот, бедра. Он прижимается ко мне, и я чувствую, как сильно его желание. Чувствую каждую клетку своего тела, которая отчаянно откликается на его ласки и требует продолжения.

И вдруг — стоп.

Дэмиан замирает. Смотрит на меня, тяжело дыша. В его глазах — борьба.

— Не могу, — шепчет он. — Не здесь. Не так.

— Почему? — мой голос чужой, хриплый.

— Ты заслуживаешь большего, — он отворачивается, падает на спину рядом. — Не в первый раз, не впопыхах, не когда я злой и пьяный. Это должно быть не так.

Я молчу, глядя в потолок. Сердце колотится где-то в горле, тело горит, но в голове постепенно проясняется.

Что я творю? Это была ошибка.

— Прости, — говорит он тихо. — Я не должен был... набрасываться. Ты не вещь.

— Нет, — отвечаю я. — Не вещь.

Мы лежим рядом, не касаясь друг друга. Тишина в комнате тяжелая, густая.

— Он забрал у меня все, — говорит вдруг Дэмиан. — Мать, детство, свободу. Теперь хочет забрать тебя. Я ничего не могу ему противопоставить.

— Он не забрал меня, — говорю я. — Я здесь, рядом с тобой.

— На сколько? — он поворачивается, смотрит на меня. — Пока он не решит, что ты ему нужнее? Пока не отправит тебя в ущелье, как других?