— Но выжили.

— Выжили, — киваю я. — Потом встретили людей. Они научили нас ставить силки, разводить огонь, сушить мясо. Мы шли с ними какое-то время, потом они ушли. А мы остались. И как-то выживали дальше.

— А мама? — осторожно спрашивает Дэмиан. — Как она погибла?

Я замолкаю. Этот вопрос всегда открывает старую рану.

— Первое время после того, как все рухнуло, мы жили в подвале нашего дома. Мама, я, Оливер и соседи сверху — дядька Том и Энн. Том был старый, но крепкий, помогал нам, таскал воду, чинил что мог. Мама ему доверяла.

Дэмиан молчит, слушает.

— Еда кончилась быстро, — продолжаю я. — Мы съели все запасы за неделю. Надо было идти в другие кварталы, в магазины, пока их не разграбили дочиста. Мама сказала: "Я пойду с Томом. Он знает город как свои пять пальцев. А вы сидите тихо и не высовывайтесь".

Я замолкаю, потому что в горле встает ком. Перед глазами — тот день, серый, холодный, мама в моей куртке, потому что своя порвалась, ее улыбка, когда она гладила Оливера по голове. "Я скоро вернусь, маленький".

— Она ушла утром, — голос мой становится глуше. — А к вечеру вернулся только Том. Один.

— Что случилось? — тихо спрашивает Дэмиан.

— Том рассказал, что они нашли магазин, почти нетронутый, уже собирали сумки, когда на них выскочили зараженные, — я сглатываю, заставляю себя продолжать. — Бешеные, жрать хотели. Мама закричала, Том кинулся к ней, но их было слишком много. Она кричала. Просила передать: "Скажи Мэй, чтобы была сильной. И Оливера берегла. Скажи, что я люблю их".

Я замолкаю. Река шумит. Жаль, что этот шум не заглушает память.

— Том говорил, что оглянулся, когда уже выбежал, — продолжаю я через силу. — Она лежала, и они... — я не могу договорить, просто мотаю головой.

Дэмиан протягивает руку и берет мою ладонь. Его пальцы теплые.

— Мне жаль, — говорит он тихо.

— Том потом сам не свой был, — я смотрю на наши руки, но не отдергиваю. — Все повторял: "Не успел, не успел, простите". Мы его не винили.

— А он где сейчас?

— Умер через полгода, — отвечаю я. — Сердце, наверное. Или просто жить не захотел. Лег однажды и не проснулся. Мы с Оливером остались с Энн. Но она сошла с ума, повесилась. Вот так мы выжили вдвоём в том подвале.

Мы молчим. Я чувствую, как по щеке ползет слеза, и быстро вытираю ее свободной рукой.

— Ты винишь себя? — спрашивает Дэмиан.

— За что?

— Что отпустила. Что не пошла с ней.

Я думаю. Я думала об этом тысячи раз.

— Винила, — признаюсь я. — Первое время все время думала: надо было мне идти, я молодая и быстрая, может, успела бы.

Дэмиан сжимает мою руку.

— Моя мама тоже сделала выбор, — говорит он. — Она могла бежать с нами, но осталась, чтобы задержать зараженных. Знала, что не выживет. Знала — и осталась.

Я смотрю на него, и в его глазах — та же боль, что и во мне.

— У нас схожее горе, — говорю я тихо.

— Да, — кивает он. — Мы оба знаем, что такое терять.

И в этом слове "мы" есть что-то, от чего внутри разливается тепло. Не то, от которого становится страшно. А то, от которого хочется верить во что-то большее.

Дэмиан молчит. Потом протягивает руку и касается моей. Легко, почти невесомо.

Мы сидим, не глядя друг на друга, и молчим. И в этом молчании есть что-то общее, что-то, что не выразить словами. Потеря. Боль. Память.

— Твой отец, — нарушаю я тишину. — Он помог тебе?

— Отец? — Дэмиан усмехается. — Он помог себе. Он нашел Элизиум, построил его, сделал себя лидером. А я... я просто был рядом. Нужным? Нет. Удобным? Может быть.

— Что ты имеешь в виду?

Он смотрит на свои руки, лежащие на коленях.

— Отец всегда хотел, чтобы я был сильным, — говорит он. — Чтобы я соответствовал его ожиданиям. Чтобы не плакал, не боялся, не сомневался. А я... я был слабым. Плакал по ночам, боялся темноты, сомневался во всем. И в детстве он меня бил.

Я смотрю на него с удивлением. Сын лидера, которого бьют? Это не укладывается в голове.

— За что?

— За все, — пожимает плечами Дэмиан. — За слезы, за страх, за то, что не оправдал ожиданий. Запирал в тёмном подвале. Говорил: "Ты должен быть твердым, как камень. Ты должен быть опорой. А ты — тряпка". И бил, чтобы выбить слабость. Ремнем, палкой, кулаками, чем придётся.

— Это ужасно, — говорю я тихо.

— Это жизнь, — он качает головой. — Я вырос. Перестал плакать, перестал бояться. Научился улыбаться, когда внутри пустота. Научился быть тем, кого он хочет видеть. Но внутри... внутри я будто все тот же мальчишка, который боится темноты.

Я смотрю на него и вижу не сына лидера, не того надменного молодого человека с площади. Я вижу сломленного человека. Такого же, как я. Как Лина. Как все мы, кто потерял слишком много.

— Ты не слабый, — говорю я. — Сильный — это не тот, кто не боится. А тот, кто боится, но все равно делает.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — отвечаю я. — Я каждый день боюсь. За Оливера, за себя, за то, что будет завтра. Но я встаю и делаю. Потому что надо.

— И поэтому ты здесь, — говорит Дэмиан. — В Элизиуме. Ради брата.

— Да.

— А если бы не он? Ушла бы из этого места?

Я думаю. Представляю лес, свободу, Коула.

— Ушла бы, — отвечаю честно. — Здесь слишком много стен.

Дэмиан кивает, и в его глазах мелькает понимание.

— Я тоже хочу уйти, — шепчет он. — Иногда. Но не могу. Ответственность. И люди. И страх.

— Страх?

— Что я не выживу за пределами Элизиума. Что без стен, без стражи, без отца я — никто. Просто слабый мальчишка, которого сожрут зараженные в первый же день.

Я молчу. Потому что он прав. Там, в лесу, он действительно не выживет. Его убьет не зараженный, а собственная беспомощность. Или убежденность в этом.

— Научиться можно, — говорю я. — Всему можно научиться.

— Научишь? — в его голосе появляется что-то похожее на надежду.

— Я? — удивляюсь я.

— Ты выжила. Ты знаешь. Научи меня, — тихо просит он.

Я смотрю на него и вижу человека, который признал свою слабость, и хочет её победить. Таким я его ещё не видела. И во мне что-то откликается.

— Хорошо, — говорю я. — Когда-нибудь научу.

Он улыбается — по-настоящему, впервые за весь разговор. И в этой улыбке нет ничего от того высокомерного Дэмиана, которого я видела раньше. Только тепло.

— Спасибо, Мэй, — говорит он.

Мы сидим у реки, едим пирожки, смотрим на воду. Солнце пробивается сквозь тучи, золотит верхушки деревьев. Хорошо. Спокойно. Впервые за долгое время я чувствую что-то похожее на покой.

— А ты, — спрашиваю я. — Ты никогда не пробовал поговорить с отцом? Объяснить?

Дэмиан усмехается.

— С отцом не говорят. Он приказывает. Его слушают. Подчиняются. Иначе — наказание. Я пробовал однажды, давно. Сказал, что хочу учиться стрелять, ходить за стены. Он рассмеялся мне в лицо. Сказал, что я должен быть здесь, с людьми, а не шляться по лесам как безродный пёс.

— Он боится за тебя?

— Он боится за власть, — поправляет Дэмиан. — Если со мной что-то случится, у него не будет наследника. А без наследника его власть слабее.

— Жестко.

— Это Элизиум, — пожимает плечами он. — Здесь все жестко. Ты уже это поняла.

Я киваю.

Мы замолкаем. Река шумит, где-то в лесу кричит птица. Я смотрю на воду и думаю о том, как странно устроен мир. Сын лидера, который боится отца. Чужачка, которая учит его жизни. И между ними — что-то, чему трудно дать название.

Солнце поднимается выше, становится теплее. Я замечаю, что Дэмиан смотрит на мои руки — красные, распухшие, в мозолях.

— Тяжело работаешь, — говорит он.

— Привыкла.

— Хочешь, я попрошу перевести тебя на что-то другое? Еще легче?

— Нет, — отрезаю я. — Не надо.

— Почему?

— Потому что тогда все будут знать, что ты мне помогаешь. Еще больше, чем сейчас. И тогда...