Я смотрю на корзину и чувствую, как внутри поднимается что-то — не благодарность, а тяжесть. Еще один подарок. Еще одна ниточка.

— Я не могу, — говорю я. — Это слишком.

— Бери, бери, — кладовщица пожимает плечами. — Не мне же спорить с господином. А если не хочешь сама — брату отнеси. Ему тоже нужно.

Я беру корзину. Потому что Оливеру действительно нужно.

В обеденный перерыв я снова иду в третий корпус. Оливер ест лепешки, запивая водой, и при виде фруктов глаза у него становятся круглыми.

— Откуда?

— Оттуда же, — отвечаю я.

Он смотрит на меня, жует, и в его взгляде — тревога.

— Мэй, — говорит он с набитым ртом. — А он ничего не просил взамен?

— Нет.

— Странно. Обычно такие, как он, просто так ничего не дают.

— Может, он не такой?

— Может, — Оливер не спорит, но в его голосе слышно сомнение.

Я сижу с ним до самого вечера, пока не зажигают факелы. Мы говорим о пустяках, вспоминаем прошлое, смеемся. Это единственное время, когда я забываю о тревоге, о взглядах, о долге.

Когда я возвращаюсь в барак, Лина уже спит. Или делает вид. Я ложусь, и в голове снова крутится: подарки, улыбки, обещания. И предупреждения: "Они исчезали", "Ты пропала", "Не верь".

Прячу лицо в плащ Дэмиана и чувствую, как разрываюсь на две половины.

Где-то за стеной воет ветер. Или волк. Или мне кажется.

Я засыпаю под этот вой, и мне снится лес — темный, страшный, но свободный. И кто-то стоит на опушке, смотрит на меня. Коул? Или Дэмиан? Я не вижу лица.

Но когда я просыпаюсь утром, на подушке мокрое пятно от слез.

Глава 9. Разговор у реки

Утро начинается как обычно — с окрика, с тусклого света, пробивающегося сквозь зарешеченные окна, с привычной ломоты в спине после ночи на жестких досках. В дверях барака стоит не обычная надсмотрщица, а молодой парень в форме стража — один из тех, кого я видела у ворот в первый день.

— Мэй? — окликает он, оглядывая ряды коек.

Я поднимаю руку. Он подходит, протягивает сверток.

— Это с кухни. Тебя сегодня отправляют на реку. Белье стирать. После завтрака выходи к северным воротам, там скажут, куда идти.

Я беру сверток, разворачиваю. Внутри — хлеб, кусок сыра и яблоко. Настоящее яблоко, красное, пахнущее так, что у меня слюна наполняет рот.

— Это... зачем? — спрашиваю я растерянно.

— Не знаю, — пожимает плечами страж. — Мне сказали передать — я передал.

Он уходит, а я сижу на койке, сжимая в руках неожиданный завтрак. Рядом шевелится Лина — она уже проснулась, смотрит на меня из-под одеяла.

— Опять подарки? — спрашивает она тихо.

— Не знаю, — отвечаю я. — Сказали, на реку отправляют. Белье стирать.

— На реку? — Лина садится, вглядывается в меня. — Это далеко. За стены, наверное.

— За стены?

— Там, где лес начинается. Река с той стороны. Туда только проверенных отправляют, тех, кто не сбежит. А тебя одну отправят?

— Не знаю, — я смотрю на яблоко, и аппетит почему-то пропадает. — Может, другие тоже пойдут.

— Может, — Лина не договаривает, но я вижу в ее глазах тревогу.

Я быстро съедаю хлеб и сыр, прячу яблоко в карман — Оливеру отнесу, если получится. Выхожу из барака, иду к северным воротам.

Утро серое, небо затянуто облаками, но дождя нет. Воздух свежий, после духоты барака им невозможно надышаться. Я иду по пустым улицам, мимо складов, мимо длинных сараев, мимо домов срединного круга. Людей почти нет, только стражи на постах провожают меня взглядами.

Северные ворота меньше тех, через которые я вошла. Здесь нет стражи у входа, только будка, где дремлет пожилой мужчина в серой форме. Он просыпается, когда я подхожу, смотрит на меня мутными глазами.

— Ты Мэй? — спрашивает он.

— Да.

— Проходи, — он машет рукой на калитку в воротах. — Иди вдоль стены налево, там тропа к реке. Белье уже принесли, у воды лежит. К вечеру управишься — тогда назад.

Я толкаю калитку и выхожу за стену.

Первое, что чувствую — воздух. Он совсем другой, не тот спертый, тяжелый воздух Элизиума, а настоящий, лесной, пахнущий прелой листвой, сыростью и свободой. Я стою, закрыв глаза, и просто дышу, наслаждаясь каждым вдохом.

Потом открываю глаза и смотрю на лес. Он начинается сразу за полосой вытоптанной земли, густой, темный, манящий и пугающий одновременно. Где-то там, в этой чаще, мы скитались с Оливером. Где-то там сейчас бродит Коул. И где-то там — зараженные, бешеные и разумные, опасные и не очень.

Я отворачиваюсь от леса и иду вдоль стены, как велел страж. Тропа и правда есть — узкая, едва заметная, протоптанная многими ногами. Она ведет вниз, к реке, шум которой я уже слышу.

Река оказывается широкой, быстрой, с темной водой, в которой отражается серое небо. На берегу, на камнях, лежат груды белья — простыни, рубахи, полотенца. Много, очень много. Работы на целый день.

Я подхожу к воде, нагибаюсь, трогаю — ледяная. Руки замерзнут сразу, но ничего не поделать. Стирать надо.

Я уже закатываю рукава, когда слышу шаги за спиной.

— Не ожидала увидеть меня здесь?

Я оборачиваюсь. Дэмиан.

Он стоит на тропе, в простой одежде — темные штаны, светлая рубашка, никаких украшений, никаких знаков власти. В руках — корзинка, прикрытая тканью. Он улыбается, но в этой улыбке нет той уверенности, что была на празднике. Скорее — смущение.

— Вы... — начинаю я, не зная, что сказать.

— Я решил проверить воду, — говорит он, подходя ближе. — Качество, знаешь ли. Для питья. Отец беспокоится.

— Проверить воду? — я смотрю на него, и он отводит взгляд.

— Ну, может, не только, — признается он. — Я знал, что ты будешь здесь. Хотел поговорить. Без свидетелей, без лишних глаз.

Я молчу. Сердце колотится где-то в горле, и я не знаю — от страха или от чего-то другого.

— Можно? — он кивает на камень рядом с тем местом, где я собиралась стирать.

Я пожимаю плечами. Мол, воля ваша.

Он садится, ставит корзинку рядом, откидывает ткань. Внутри еда — пирожки, фрукты, кувшин с чем-то.

— Ты, наверное, не завтракала, — говорит он. — Или завтракала, но такой едой, которую и едой назвать сложно. Угощайся.

— Я не голодна, — отвечаю я, хотя желудок предательски сжимается.

— Не ври, — он усмехается. — Я знаю, как кормят в бараках. Ешь. А я пока расскажу, зачем пришел.

Я сажусь на другой камень, поодаль. Беру пирожок — он еще теплый, с мясом, тает во рту. Дэмиан смотрит на реку и молчит.

— Здесь красиво, — говорит он наконец. — Я редко бываю за стенами. Отец не разрешает.

— Почему?

— Боится, — пожимает плечами Дэмиан. — За меня, но в первую очередь — за контроль. Если люди узнают, что я шляюсь где попало, они спросят: а почему? А точно ли мы в безопасности? Лишние вопросы никому не нужны.

— А вы сами хотите бывать за стенами?

Он поворачивается ко мне, и в его глазах — та самая тоска, которую я видела тогда, когда он рассказывал о потери матери.

— Хочу, — говорит он тихо. — Иногда так хочу, что ночами не сплю. Представляю, как иду через лес, как дышу этим воздухом, как никого нет рядом, ни стражей, ни советников, ни отца. Просто я и лес.

— Почему же не уйдете?

— Куда? — он горько усмехается. — Лес меня убьёт, Мэй. Я не умею читать его следы, не знаю, что можно есть, а что отравит. Я слишком долго жил в клетке, чтобы стать свободным. Для леса я не человек — я корм.

— Не корм, — говорю я. — Просто вас этому не учили. А вы если бы захотели — научились бы.

— А ты научилась?

Я киваю, жую пирожок.

— Пришлось. Когда мама погибла, мы с Оливером остались одни. Ему было двенадцать, мне шестнадцать. Я ничего не знала про выживание. Пришлось научиться всему.

— Расскажи, — просит Дэмиан. — Как это было?

Я смотрю на реку, на быструю воду, и воспоминания накатывают тяжелой волной.

— Первое время мы просто бродили, — говорю я. — Ели что находили — ягоды, грибы, если повезет — птицу поймаем или рыбу. Я не умела готовить, мясо получалось сырым или горелым. Оливер болел, плакал по ночам. Я не знала, что делать. Думала, мы не выживем.