— Оставь ее, Грета, — раздается голос Марты. Старуха выходит из тени, встает между мной и крупной женщиной. — Не твое дело, с кем она ходила. Работай давай.

— А ты не лезь, старая, — огрызается Грета, но отступает. — Еще неизвестно, чего от этой выскочки ждать. Может, она на всех стучать будет, чтобы выслужиться.

— Не будет, — Марта берет меня за руку и уводит прочь. — Идем, девочка. Не слушай их.

Мы идем к бараку. Рука Марты сухая, костлявая, но ее прикосновение успокаивает.

— Они злые от страха, — говорит Марта тихо. — Боятся, что ты теперь с теми, наверху. Что будешь им помогать, а нас сдавать.

— Я не буду.

— Я знаю. Но им не докажешь. Теперь для них ты чужая. Своя среди чужих, чужая среди своих.

Я молчу. Эти слова отзываются во мне болью.

В бараке меня снова встречают взглядами. Кто-то отворачивается, кто-то смотрит с открытой неприязнью. Моя койка — та же, на том же месте, но теперь кажется, что вокруг нее пустота, невидимая стена.

Лина сидит, поджав ноги, и чинит свою рваную рубаху. Когда я сажусь рядом, она даже не поднимает глаз.

— Ты тоже? — спрашиваю я тихо.

— Что — тоже?

— Думаешь, что я... что я с ними?

Лина молчит долго. Потом откладывает рубаху, поворачивается ко мне.

— Я думаю, что ты вляпалась, Мэй, — говорит она. — И я не знаю, чем это кончится. Те, кто были до тебя... их больше нет.

— Кто они?

— Девушки. Молодые, красивые. Дэмиан замечал их, приглашал, дарил подарки. А потом они исчезали.

— Может, уходили? — спрашиваю я.

— Куда? — Лина усмехается. — В лес, к зараженным? Нет. Их увозили ночью. В ущелье.

— Ты видела?

— Нет. Но слышала. От стражей, от служанок. Они говорят, что это отец приказывает. Что Дэмиан... он не может их защитить. А может, и не хочет.

Я молчу, переваривая. Вспоминаю вчерашний вечер — его глаза, его голос, его рассказ о матери. Неужели это все игра?

— Он другой, — говорю я. — Он не такой, как отец.

— Все они не такие, — Лина смотрит на меня с жалостью. — Мэй, они все понимают. Это не мешает им делать свое дело.

— Но он помог Оливеру.

— Конечно, помог, — кивает Лина. — Чтобы ты была благодарна. Чтобы ты чувствовала себя обязанной. Это называется — привязывать. Сначала подарки, потом услуги, потом ты уже не знаешь, как отказать.

Я хочу возразить, но слова застревают в горле. Потому что она права. Я чувствую себя обязанной. Я думаю о его глазах, о его грусти, и мне хочется... что? Помочь ему? Спасти его? Глупость, конечно. Кто я такая, чтобы спасать сына лидера?

Но мысль уже засела в голове, и ее не вытравить.

Ночью я не сплю. Лежу, смотрю в потолок, слушаю, как кашляют соседи, как скрипят койки.

"Не верь доброте," — шепчу я в темноту. Но голос Дэмиана, его рассказ о матери, его глаза — они стоят передо мной, и я не знаю, чему верить.

Утром меня снова переводят. На этот раз — не просто на кухню, а в кладовые, где тепло, сухо и можно сидеть, а не стоять на ногах весь день. Надсмотрщица лично провожает меня, показывает, что делать: перебирать сушеные яблоки, отбрасывать гнилые, складывать хорошие в мешки.

— Тут тихо, — говорит она. — Никто не мешает. Работай спокойно.

Я киваю, но понимаю: это не забота. Это изоляция. Чем меньше я общаюсь с другими, тем больше завишу от тех, кто дает мне эту "легкую" жизнь.

В обед, когда я выхожу во двор, чтобы дойти до столовой, меня окликают.

Дэмиан.

Он стоит у стены, в тени, один — без свиты, без стражей. Одет просто, по-домашнему, и улыбается той самой улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивается.

— Мэй, — говорит он, подходя. — Как ты? Не устала?

— Нормально, — отвечаю я коротко.

— Я слышал, тебя перевели на легкую работу. Это хорошо. Тебе нужно беречь силы.

— Зачем?

Он смотрит на меня с легким удивлением:

— Затем, что ты мне небезразлична. Разве это не причина?

Я молчу. Он достает из-за спины небольшой сверток, протягивает мне.

— Это лепешки. Свежие, сегодня утром пекли. Твой брат, наверное, тоже будет рад. Передай ему.

— Я... — начинаю я, но он уже вкладывает сверток мне в руки.

— Не отказывайся, Мэй. Я просто хочу помочь. Тебе и твоему брату. Это не подарок, это... необходимость. Ты же не будешь спорить, что еда нужна?

Я смотрю на сверток. Пахнет хлебом, теплом, чем-то домашним.

— Спасибо, — говорю я, и слова даются с трудом.

— Не за что, — улыбается Дэмиан. — Мы еще увидимся, да?

— Наверное.

Он уходит, а я стою, сжимая в руках теплый сверток, и чувствую, как внутри все путается.

Вечером я иду в барак Оливера. Третий корпус, действительно, чище нашего. Здесь меньше народу, койки шире, даже пахнет иначе — не так тяжело. Оливер сидит на крыльце, греется на закатном солнышке.

— Мэй! — он вскакивает, подбегает. — Ты пришла!

— Пришла, — я отдаю ему сверток. — Это тебе. Лепешки.

— Откуда? — он разворачивает, нюхает, и глаза у него загораются.

— Дэмиан дал.

Оливер замирает. Смотрит на лепешки, потом на меня.

— Он часто тебе их дает?

— Первый раз.

— Мэй... — Оливер садится на ступеньку, я рядом. — Я слышал, что о тебе говорят. В бараке. Говорят, что ты его...

— Я не его, — перебиваю я резче, чем хотела.

— А кто ты? — он смотрит на меня в упор. — Ты сама знаешь?

Я молчу. Потому что не знаю.

— Он помогает, — говорю я наконец. — Он обещал помочь тебе, и помог. Разве это плохо?

— Плохо то, что за это придется платить, — Оливер говорит, как взрослый, и от этого мне становится не по себе. — Ты сама меня учила: даром ничего не бывает.

— Я знаю. Но пока...

— Пока ты ему веришь.

— А ты не веришь?

Он смотрит на закат, щурится.

— Я верю только тебе, — говорит он тихо. — И еще Коулу, потому что он спас нас. А этому... не знаю. Он чужой.

Я обнимаю его, прижимаю к себе.

— Я осторожна, — шепчу я. — Обещаю. Я буду осторожна.

— Ты всегда так говоришь, — бормочет он мне в плечо. — А потом лезешь в самое пекло.

Я улыбаюсь, сдерживая слезы. Он прав. Но что я могу сделать?

Возвращаясь в барак, я думаю о Лине, о Марте, о Томасе. Они все говорят одно и то же. И Оливер тоже. А Дэмиан говорит другое.

В кармане — крошки от лепешек, которые я съела по дороге. Теплые, сладкие. И я не знаю, что перевесит.

В бараке меня снова встречают взглядами. Лина не спит, ждет.

— Ела? — спрашивает она.

— Что?

— Кролика. Которого тебе подсунули.

— Это были лепешки, — отвечаю я. — Я Оливеру отнесла.

— И правильно, — Лина кивает. — А себе оставила?

— Немного.

— Смотри, Мэй, — она садится на койке. — Я не лезу в твои дела. Но запомни: он тебя привязывает к себе. С каждым разом все сильнее. А потом, когда ты уже не сможешь без его помощи, без его подарков, без его улыбки — тогда он потребует заплатить цену. И ты не сможешь отказать.

— А если я не хочу отказывать?

Лина смотрит на меня долго, очень долго. Потом отворачивается к стене.

— Тогда ты пропала, — говорит она тихо. — И никто тебе не поможет.

Я ложусь, укрываюсь плащом. Он пахнет домом Дэмиана — тем самым домом, где было тепло, уютно и, кажется, безопасно.

— Спокойной ночи, Лина, — шепчу я.

Она не отвечает.

Я закрываю глаза. Передо мной два лица: Коул — суровый, обветренный, с его "не верь доброте". И Дэмиан — с его грустными глазами, с его потерянной матерью, с его обещаниями помочь.

Кто из них прав? И есть ли здесь правда вообще?

Я засыпаю, так и не найдя ответа.

На следующее утро меня снова ждет "сюрприз". Когда я прихожу в кладовую, там уже стоит корзина с фруктами — настоящими, свежими, пахнущими летом. Яблоки, груши, даже пара апельсинов — откуда они здесь?

— Это для тебя, — говорит кладовщица, женщина с добрым лицом. — Господин Дэмиан распорядился. Сказал, чтобы ты ела и силы набиралась.