— Ты понимаешь, что теперь должна? — спрашивает она.

— Что?

— Он тебе помог. Подарил вещи. Пообещал лекарства. Теперь ты в долгу.

— Я ничего не просила.

— Это неважно, — Лина качает головой. — Здесь это так работает. Даром ничего не дают. Рано или поздно он придет за платой. И ты не сможешь отказать.

Я молчу, глядя на свои руки. Они все еще красные, все еще в мозолях, но в новом тёплом плаще.

— Я помню, — говорю я тихо. — Он говорил: "Не верь доброте".

— Кто?

— Коул. Тот, кто спас нас. Он предупреждал.

— И был прав, — Лина ложится, поворачиваясь к стене. — Смотри не ошибись, Мэй. Здесь ошибаться дорого.

Я ложусь, укрываясь плащом. Он пахнет чужим домом, чужим теплом, чужой заботой. И от этого запаха мне одновременно хорошо и тошно.

Я закрываю глаза и вижу лицо Дэмиана — не надменное, не холодное, а почти родное. И рядом — лицо Коула, суровое, обветренное, с его вечной усталостью в глазах.

"Не верь доброте," — шепчу я в темноту.

Но плащ такой теплый.

Глава 8. Слухи

Утро после ужина у Дэмиана начинается как обычно — с окрика надсмотрщицы и лязга дверей барака. Но что-то изменилось. Я чувствую это, еще не открывая глаз.

В воздухе висит необычная тишина. Не та, утренняя, сонная, а настороженная, липкая. Будто все замерли и ждут.

Я открываю глаза и сразу понимаю — на меня смотрят. С соседних коек, с верхних ярусов, из углов. Взгляды быстрые, колючие, они скользят по мне и тут же отводятся, стоит мне повернуть голову.

Лина уже одета, сидит на своей койке, теребит край рубахи. Лицо у нее серое, под глазами темные круги — видно, плохо спала.

— Проснулась, — говорит она тихо, когда я сажусь. — Одевайся быстрее. И платок накинь, чтобы плаща не видно было.

Я смотрю на новый плащ, в котором спала, укрываясь вместо одеяла. Теплый, мягкий, он выделяется среди серых тряпок барака как огонь в снегу.

— Что случилось? — спрашиваю я шепотом, хотя уже догадываюсь.

— Все знают, — Лина не смотрит на меня. — Про ужин. Про подарки. Ты теперь у всех на виду.

— Но откуда?

— Здесь стены с ушами, Мэй. — Она наконец поднимает глаза. — Стражи треплют, служанки треплют, даже те, кто в храме, и те языками чешут. К утру весь Элизиум знал, что сын лидера привел чужачку в свой дом и оставил до ночи.

— Я не до ночи, — пытаюсь возразить я. — Я ушла, только стемнело.

— Какая разница? — Лина криво усмехается. — Ты была там. Ела за его столом. Приняла подарок. Теперь ты — его.

— Я ничья, — говорю я твердо, но голос предательски дрожит.

— Ты так думаешь. А они думают иначе.

Она кивает на выход, где уже собираются женщины, готовые идти на работу. Они перешептываются, бросают взгляды в мою сторону, и в этих взглядах — смесь зависти, злобы и чего-то еще, похожего на страх.

— Идем, — Лина встает. — Не заставляй их ждать. Им только повод дай.

Я накидываю рваную куртку поверх плаща, пытаясь спрятать его, но ткань все равно видна на вороте, на рукавах. Выхожу вслед за Линой, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляды прожигают спину.

В прачечной сегодня особенно тяжело. Вода ледяная, руки коченеют сразу, но дело не в воде. Женщины, с которыми я работала бок о бок эти дни, вдруг перестали меня замечать. Раньше мы перекидывались парой слов, иногда помогали друг другу с тяжелыми корзинами. Сегодня они отворачиваются, когда я подхожу. Если я прошу передать мыло — делают вид, что не слышат. Если я сажусь рядом за обеденный перерыв — встают и уходят.

Я остаюсь одна за длинным столом, с миской баланды и куском хлеба, и чувствую себя голой под взглядами.

К концу смены подходит надсмотрщица. Та самая, с палкой, которая обычно орет на всех без разбора. Сегодня она смотрит на меня странно — не зло, а как-то... оценивающе.

— Ты, — говорит она. — Завтра переводишься на кухню. Овощи чистить, посуду мыть. Работа легче.

— Почему? — спрашиваю я, и это вырывается само.

Она усмехается, обнажая желтые зубы:

— Не задавай вопросов, которые тебя не касаются. Сказано — делай.

И уходит.

Лина, которая слышала разговор, подходит ко мне, когда надсмотрщица скрывается за дверью.

— Видишь? — говорит она тихо. — Уже легче. Уже не как со всеми. Это только начало.

— Начало чего?

— Тебя отделяют, — Лина смотрит на меня с тоской. — Сначала от работы, потом от людей, потом от самой себя. Он тебя готовит.

— К чему?

— Не знаю, — она отводит взгляд. — Но те, кто был до тебя, проходили то же самое. Сначала подарки, потом привилегии, потом изоляция. А потом — тишина.

Я хочу спросить еще, но она уже уходит к своим корытам, оставляя меня одну с этими словами.

После работы, когда мы должны возвращаться в барак, я сворачиваю не туда, а в сторону лазарета. Лина говорила, что Оливера должны выписать сегодня, и я хочу его встретить.

У дверей лазарета я сталкиваюсь с пожилой медсестрой, которая дежурила в ту первую ночь.

— Твой брат? — спрашивает она, узнав меня. — Иди. Второй корпус, третья палата. Только быстро, пока стража не нагрянула.

Я бегу по коридору, влетаю в палату и вижу Оливера. Он сидит на койке, одетый в чистую, но чужую одежду — серую рубаху, грубые штаны. Лицо уже не такое бледное, на щеках появился слабый румянец.

— Мэй! — он вскакивает, бросается ко мне, обнимает. — Я думал, ты не придешь!

— Пришла, — я прижимаю его к себе, чувствуя, как от сердца отлегает. — Как ты?

— Хорошо, — он отстраняется, смотрит на меня. — Лекарь сказал, что рана заживает, скоро совсем пройдет. Сказал, что мне повезло — кто-то там попросил для меня хорошие лекарства, особые.

Он смотрит на меня вопросительно, и я понимаю — он догадывается.

— Это Дэмиан помог, — говорю я тихо. — Сын лидера.

Оливер кивает.

— Мне говорили. Сказали, что ты была у него. Что он тебя... — он замолкает, не решаясь продолжить.

— Что — меня?

— Что ты ему понравилась, — Оливер смотрит на меня с тревогой. — Это правда?

— Я была на ужине, — отвечаю я осторожно. — Он пригласил. Мы говорили. Он обещал помочь тебе. И помог.

— А ты?

— Что — я?

— Он тебе нравится?

Я не знаю, что ответить. Потому что я сама не знаю.

— Оливер, — говорю я. — Это сложно. Я не понимаю еще, что происходит. Но ты главное — выздоравливай. Хорошо?

Он смотрит на меня долгим взглядом, потом кивает.

— Тебя куда переводят? — спрашиваю я.

— В барак для выздоравливающих, — отвечает он. — Третий корпус. Там чище, говорят. И кормят лучше. И видеться можно будет... — он запинается. — Раз в день, сказали.

Раз в день. Это лучше, чем ничего.

Мы выходим из лазарета вместе. На улице уже темнеет, факелы зажжены, по двору снуют люди. Оливеру показывают, куда идти, и он уходит, оглядываясь на меня через плечо. Я машу ему рукой и чувствую, как внутри все сжимается.

Мы снова порознь. И кто знает, когда теперь действительно увидимся.

Возвращаясь в барак, я прохожу мимо группы женщин. Они стирают белье в больших корытах, поставленных прямо во дворе — видно, не хватило места в прачечной. Я опускаю голову, пытаясь проскочить незамеченной, но одна из них — крупная, с злыми глазами — окликает меня:

— Эй, ты! Любимица господская!

Я останавливаюсь. Сердце колотится где-то в горле.

— Чего молчишь? — продолжает она. — Задаваться стала? Плащ вон новый, не чета нашим тряпкам. Спишь небось на перинах теперь?

— Я сплю в бараке, — отвечаю я тихо. — Как все.

— Ага, как все! — она сплевывает на землю. — Знаем мы таких "как все". Выслужишься перед господами, а нам потом расхлебывать. Думаешь, не видим, как тебя на легкую работу перевели?

— Я не просила, — говорю я.

— А кто просил? — она встает, подходит ближе. — Ножками своими ходила? Языком шевелила? Небось, и не только языком...

Женщины за ее спиной смеются. У меня лицо заливается краской.