Я беру бокал. Пальцы дрожат, и вино чуть плещется через край. Дэмиан делает вид, что не замечает.

— За знакомство, — говорит он, поднимая свой бокал.

Я делаю глоток. Вино сладкое, терпкое, обжигает горло, разливается теплом по животу. Я почти забыла этот вкус.

Служанка вносит еду. Настоящее мясо, зажаренное с овощами, хлеб, еще что-то в мисках. У меня глаза разбегаются, и Дэмиан, кажется, замечает это.

— Ешь, не стесняйся, — говорит он. — Здесь все для тебя.

Я не стесняюсь. Я набрасываюсь на еду, стараясь не слишком чавкать, но голод сильнее приличий. Мясо тает во рту, хлеб мягкий, теплый, овощи — я даже не знаю, что это, но вкусно так, что хочется плакать.

Дэмиан ест медленно, маленькими кусочками, и наблюдает за мной. В его взгляде нет насмешки, скорее любопытство.

— Ты давно не ела нормально, — говорит он, и это не вопрос.

— Давно, — отвечаю я с набитым ртом и тут же краснею.

— Ничего, — улыбается он. — Ешь. В Элизиуме все должны быть сыты. Это одна из заповедей отца.

— Не похоже, — вырывается у меня, и я прикусываю язык.

Дэмиан поднимает бровь:

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — быстро говорю я. — Просто... в бараке кормят не так.

— Барак — временное жилье, — пожимает плечами Дэмиан. — Люди приходят, уходят, работают. Им не нужны излишества. А здесь — дом. Должно быть уютно.

Я молчу, продолжая есть. Он не давит, не расспрашивает дальше. Просто сидит, смотрит, изредка подливает вино.

Когда голод утолен, я начинаю замечать детали. Как он сидит — свободно, расслабленно, как человек, который здесь хозяин. Как говорит — мягко, но с той особенной интонацией, к которой привыкаешь, когда все твои слова — закон. Как смотрит — внимательно, изучающе, но без той хищности, которую я боялась увидеть.

— Расскажи о себе, Мэй, — просит он. — Откуда ты? Кем была до того, как все рухнуло?

— Обычная, — отвечаю я неохотно. — Жила в городе, училась. Потом привычный мир рухнул.

— Семья?

— Мама, папа, брат. — Я замолкаю, но он ждет, и я продолжаю: — Маму загрызли в первый год. Папа... ушел. Не выдержал. Остались мы с Оливером.

— И ты таскала его по лесам четыре года? — в голосе Дэмиана появляется что-то похожее на уважение. — Одна?

— Не одна. Мы были вдвоем.

— Это долго, — говорит он тихо. — У меня нет братьев и сестер, но я представляю, что такое тащить кого-то на себе.

Я смотрю на него с удивлением. Он говорит так, будто понимает. Будто сам через что-то подобное прошел.

— А вы? — спрашиваю я, забывая про осторожность. — Вы как здесь оказались?

Дэмиан смотрит на огонь, и его лицо на мгновение становится каким-то отстраненным.

— Мы пришли сюда больше трёх лет назад, — говорит он тихо. — Тогда это были просто руины старого монастыря. Стены полуразрушены, в подвалах крысы, наверху — ветер гуляет. Отец увидел в этом знак.

— Знак?

— Он всегда ищет знаки, — усмехается Дэмиан, но усмешка выходит горькой. — Сказал, что здесь мы построим новый мир. Убежище для тех, кто выжил. Место, где не будет хаоса.

— И построили.

— Построили, — кивает он. — Руками тех, кто пришел. Камнями, которые таскали из руин. Кровью тех, кто верил в благую цель.

Я смотрю на него и вижу, как меняется его лицо. Исчезает надменность, исчезает та холодная маска, которую я видела на площади. Остается только усталость. Глубокая, давняя, как те трещины в стенах бараков.

— А до этого? — спрашиваю я осторожно. — Где вы были до этого?

— До этого жил в городе, — он пьет вино, долго, почти жадно. — Обычный город, обычная жизнь. Отец был... не знаю, кем он был. Кажется, преподавал что-то в университете.

— А мама?

Дэмиан замирает. В тишине слышно только потрескивание дров в камине.

— Ее загрызли в первый месяц, — говорит он наконец. Голос ровный, но я чувствую для него это болезненная тема. — Мы бежали из города, она отстала, прикрывала нас. Я оглянулся, когда услышал крик. Зараженных было много.

Я молчу. Я знаю этот взгляд. Так смотрят люди, которые видели слишком много.

— Мы с отцом потом долго бродили вместе, — продолжает Дэмиан. — Год, наверное. Или больше. Я перестал считать дни. Ели что придется, спали где придется. Он меня вытащил. Не дал умереть, не дал сдаться. А потом нашел это место.

— И вы стали тем, кто вы есть.

— И я стал тем, кто я есть, — кивает он. — Сын лидера. Наследник. Будущее Элизиума. Только иногда мне кажется, что я так и остался там, в том лесу, где мама кричала.

Он замолкает. Я смотрю на него и вижу ни сына лидера, ни надменного молодого человека из храма. Я вижу того же, кого вижу в зеркале по утрам — человека, который выжил, но потерял слишком много.

— Мне жаль, — говорю я тихо.

— Не надо, — он качает головой. — Это было давно. Я уже свыкся.

— К такому не привыкают.

Он смотрит на меня долгим взглядом, и в его глазах появляется что-то новое. Это не холод, не расчет — удивление.

— Ты первая, кто это говорит, — произносит он. — Обычно все говорят: "Вам повезло, что нашли Элизиум". Или: "Ваш отец — великий человек". И никто, никто не говорит "мне жаль".

— Потому что боятся?

— Потому что не видят, — он отводит взгляд. — Видят только стены, только власть, только безопасность. А того, что внутри... не видят.

Мы молчим. Камин потрескивает, за окном воет ветер. И в этой тишине есть что-то странное, почти интимное — будто мы двое, разделенные стеной и положением, вдруг оказались на одной стороне.

— Ты не такой, как я думала, — говорю я, и сама пугаюсь своей откровенности.

Дэмиан усмехается:

— А какой я, по-твоему?

— Не знаю. Другой. Не такой, как твой отец.

Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом говорит:

— Может, и не такой. А, может, просто еще не стал.

И в этих словах столько горечи, что мне хочется протянуть руку и коснуться его. Но я не решаюсь.

Мы молчим. За окном уже совсем темно, в камине догорают дрова, и служанка бесшумно подкладывает новые.

— Твой брат, — говорит Дэмиан. — Ему нужны лекарства, да? Сильные, не те, что дают в лазарете?

— Да, — отвечаю я. — Лекарь сказал, что рана заживает, но может остаться слабость. Нужны витамины, еще что-то...

— Я помогу, — перебивает Дэмиан. — Завтра же распоряжусь, чтобы ему дали все необходимое. И место получше, в срединном круге. Чтобы вы могли видеться чаще.

Я смотрю на него с удивлением и благодарностью.

— Зачем? — спрашиваю я прямо. — Зачем вы мне помогаете?

Дэмиан всматривается в огонь, и языки пламени, кажется, высекают из его черт что-то дьявольски-притягательное.

— Может, потому что ты первая за долгое время, кто не просит, — отвечает он. — Не лебезит, не пытается понравиться. Ты просто есть. И мне... мне этого достаточно.

Он встает, подходит к шкафу у стены, достает оттуда что-то темное, мягкое. Протягивает мне.

— Это плащ. Теплый, из овечьей шерсти. Тебе пригодится.

— Я не могу... — начинаю я.

— Можешь, — перебивает он. — Это не подарок. Это... необходимость. Чтобы ты не мерзла, возвращаясь в свой барак. Я знаю, что там холодно.

Я беру плащ. Он действительно теплый, мягкий, пахнет травами.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Дэмиан кивает. Смотрит на меня долгим взглядом, потом отводит глаза.

— Уже поздно, — говорит он. — Тебя отведут. Но я надеюсь, мы еще увидимся, Мэй.

— Увидимся, — выпалила я, и сама не знаю, на кой чёрт сказала это.

Та же служанка провожает меня до двери, отдает мою рваную куртку. Я надеваю новый плащ — он укрывает меня с головой, и в нем действительно тепло.

На улице ждет тот же страж. Он молча кивает и ведет меня обратно, через пустые улицы, мимо темных бараков, к моему.

В бараке уже тихо, все спят. Лина не спит — сидит на моей койке, вглядываясь в темноту.

— Ну как? — шепчет она, когда я захожу.

Я сажусь рядом, кутаюсь в новый плащ. Рассказываю все: про дом, про еду, про разговор, про обещание помочь Оливеру. Лина слушает молча, и лицо у нее становится все мрачнее.