— Знаешь, Мэй, — говорит Дэмиан, понижая голос, — сегодня вечером, после пира, во внутреннем круге будет небольшой ужин. Для избранных. Я хотел бы пригласить тебя.

У меня внутри все обрывается.

— Я... — начинаю я. — Я не могу. У меня работа. Завтра рано вставать...

— Работа подождет, — перебивает он мягко, но в этой мягкости чувствуется сталь. — Я поговорю с надсмотрщицей. Тебя освободят.

— Это честь, конечно, но я...

— Мэй, — он делает шаг ближе. Совсем близко. Я чувствую запах каких-то дорогих масел. — Я приглашаю тебя как гостя. Ничего больше. Просто ужин, разговор. Ты мне интересна. Разве это преступление?

Он улыбается, и на его лице появляется что-то похожее на искренность. Но я помню, что говорила Лина. Помню, что говорила Марта. Помню, что здесь никому нельзя верить.

— Я... — пытаюсь я снова.

— Не отказывайся, — говорит он тихо, и в его голосе появляется нотка, от которой холодеет спина. — Это нехорошо. Отказывать сыну лидера при всех.

Я оглядываюсь. Да, при всех. Вокруг уже останавливаются взгляды, люди шепчутся, смотрят на нас. Кто-то с завистью, кто-то с сочувствием, кто-то просто с любопытством. Это ловушка. Если я откажусь сейчас, публично, я оскорблю его. А оскорблять здесь никого нельзя.

— Хорошо, — говорю я, и голос мой звучит мертво, будто чужой. — Я приду.

Дэмиан улыбается шире, и в этой улыбке есть что-то такое... я не могу подобрать слово. Торжество? Удовлетворение?

— Я пришлю за тобой человека, — говорит он. — В седьмом часу. Будь готова.

Он разворачивается и уходит, а я стою, чувствуя, как дрожат колени.

Лина подлетает ко мне, хватает за руку, тащит в сторону.

— Я все слышала. Ты что, с ума сошла? — шипит она. — Зачем согласилась?

— А у меня был выбор? — огрызаюсь я. — Ты видела, как все на нас смотрели? Если бы я отказала...

— Если бы отказала, может, и обошлось бы, — Лина качает головой. — А теперь... Мэй, ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Но что я могла сделать?

Она не отвечает. Только смотрит куда-то в сторону.

Подходит Марта. Лицо у нее серое, глаза испуганные.

— Я слышала, девочка, — шепчет она, оглядываясь. — Не ходи. Притворись больной. Убеги. Спрячься. Что угодно.

— Не могу, — отвечаю я. — Он пришлет за мной человека. Если я не появлюсь, будет хуже.

— Хуже некуда, — Марта сжимает мою руку. — От их ужинов не возвращаются, Мэй. Я здесь три года, я видела. Приходят молоденькие, красивые, а потом они пропадают.

— Может, уходят? — спрашиваю я без надежды.

— Куда? За стены? За стенами смерть и зараженные. А внутри... — она замолкает, потом добавляет совсем тихо: — Говорят, Кассиан и его сын... они любят молодых. А когда наиграются отправляют их в ущелье.

У меня внутри все холодеет. Ущелье. Опять это слово.

— Может, я смогу... — начинаю я, но Марта перебивает:

— Ты ничего не сможешь. Ты чужая. Ты никто. Если они захотят, то сломают. И никто не заступится. Здесь все молчат, потому что страшно попасть под гнев Кассиана.

Я смотрю на веселящуюся толпу. Чистые едят, пьют, смеются. Стражи стоят по периметру, лениво поглядывая по сторонам. Дети бегают между взрослыми. И никто, никто не знает, что происходит за этими стенами. Или знают, но молчат.

Ко мне подходит Томас, сапожник. Лицо у него серьезное, не испуганное, как у других.

— Держись, девочка, — говорит он тихо. — Может, и обойдется. Может, он просто поговорить хочет. Ты слушай больше, говори мало. И запоминай. Вдруг пригодится.

— Что запоминать?

— Всё, — он пожимает плечами. — Кто с кем, кто против кого, кто боится, кто ненавидит. Вдруг получишь рычаг давления на сына лидера, сможешь его использовать ради спасения своей жизни.

Я смотрю на него с удивлением. Рычаг? Против сына лидера? Это звучит безумно.

Но других советов я больше не получила.

Пир продолжается. Люди едят, пьют, некоторые уже танцуют под музыку. Я беру миску похлебки, кусок хлеба, но еда в горло не лезет. Я просто смотрю на часы, на солнце, которое медленно ползет к закату.

Мы сидим с Линой на скамье, молчим. Марта ушла молиться. Томас чинит чью-то обувь, делая вид, что ничего не происходит.

Когда солнце касается горизонта, я вижу его. Один из стражей подходит к нам.

— Ты, — кивает он на меня. — Собирайся. Господин ждет.

Я встаю. Ноги не слушаются, но я иду. Лина сжимает мою руку на прощание, шепчет:

— Держись. Мы будем ждать.

Я киваю. И иду за стражем.

Вокруг меня расступаются люди. Кто-то смотрит с жалостью, кто-то с завистью, кто-то отводит глаза. Я прохожу через площадь, мимо столов с объедками, мимо догорающих факелов, мимо храма — туда, во внутренний круг.

Туда, откуда не возвращаются.

В голове пустота. Только одна мысль: "Оливер. Ты должен выжить. Ради тебя я это делаю."

И вторая: "Коул. Где ты? Почему ты не вернулся?"

Но ответа нет. Только тихий шелест вечернего ветра да стук моих собственных шагов по камню.

Ворота внутреннего круга открываются передо мной.

Я делаю шаг внутрь.

Глава 7. Ужин у Дэмиана

Страж ведет меня через внутренний круг, и я пытаюсь запомнить дорогу, но все сливается в одно: аккуратные мощеные улочки, чистые стены домов, редкие факелы, горящие ровным, не коптящим пламенем. Здесь пахнет не так, как в нашем бараке — не потом и гнилью, а деревом, дымом из каминов и еще чем-то сладковатым, может быть, цветами.

Людей почти нет. Только стражи на постах, которые провожают нас взглядами, да изредка мелькнет чей-то силуэт в окне. Тишина стоит такая, что уши закладывает — после постоянного шума барака, после кашля и шепота, эта тишина кажется неестественной, почти мертвой.

Мы останавливаемся у двухэтажного дома, сложенного из светлого камня. На первом этаже горят окна, за ними видно тепло, уют. Страж стучит, дверь открывается почти сразу.

— Проходи, — кивает он мне и уходит, даже не дождавшись, пока я войду.

Я стою на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Дверь держит женщина в простом, но чистом платье — служанка, наверное. Она смотрит на меня без враждебности, но и без тепла, просто как на предмет меблировки.

— Господин ждет, — говорит она. — Раздевайся, проходи.

Я стягиваю с себя рваную куртку, оставшись в той же грязной рубахе, в которой работала последние дни. Мне неловко, стыдно, но служанка даже не смотрит на меня. Она вешает мою куртку на крючок у двери и жестом показывает идти дальше.

Я захожу.

Первое, что поражает — тепло. Настоящее тепло, не от жалкой печурки в бараке, где греются по очереди, а от большого камина, в котором весело потрескивают дрова. Я чувствую, как мои замерзшие пальцы начинают оттаивать, и это почти физическое наслаждение.

Второе — запах еды. Не баланды, не гнилых овощей, а вкусной еды: жареного мяса, свежего хлеба, каких-то трав. У меня сводит живот, и я сглатываю, стараясь не думать о том, как давно не ела ничего подобного.

Третье — обстановка. Я не была в нормальном доме с того самого дня, когда все рухнуло. Здесь настоящая мебель: деревянный стол, покрытый белой скатертью, стулья с высокими спинками, на окнах — занавески. На стенах — какие-то картины, простые, но настоящие. На полу — домотканые дорожки. Все чистое, ухоженное, не чужое.

Из соседней комнаты выходит Дэмиан. На нем уже не парадный камзол, а простая светлая рубашка, мягкие штаны. Он улыбается, и в этой улыбке — ничего от того надменного выражения, что я видела на площади.

— Мэй, — говорит он тепло. — Проходи, садись. Ты, наверное, замерзла. Грейся у огня.

Я сажусь на краешек стула у камина, не зная, куда деть руки. Они красные, распухшие, с лопнувшими мозолями — ужасные руки. Я прячу их под стол.

Дэмиан садится напротив, наливает из кувшина в два бокала что-то темное, тягучее.

— Вино, — говорит он, протягивая мне один. — Настоящее, из старых запасов. Осталось немного, но для такого вечера не жалко.