Семён сел в кровати, с чувством тошнотворной гадливости оглядывая себя – грязного, скверного, смердящего перегаром.
Матушка, увидев, что сын проснулся, глянула на него с горькой укоризной, тихо сказав:
– Ничего я говорить тебе не буду. Живи, как знаешь. И Бог тебе судья. Что могли, мы с родителем твоим сделали – взрастили в труде, вере. А дальше… Дальше уж твоя голова, если она есть.
Семён украдкой взглянул на иконы. И так стыдно ему стало, что накрыл он голову подушкой и лежал без движения, пока не пришёл Иван Петрович.
Не дожидаясь вопросов от него, Семён начал первым:
– Пусти меня в Киево-Печёрскую лавру. Буду монахом жить. Тут мне погибель одна.
Батя скинул на пол дрова, присел к сыну. Он устало глянул на него, положил шершавую ладонь на его руку.
– Эх же, сынок… Лавра, говоришь?.. Вот тебе моё слово, – он выводил слова по-доброму, но твёрдо. – Сходи послужи, что ли, сначала, ума наберись. Потом глянешь, что и как на душе будет. А теперь ступай переоденься и харю свою помой.
Семён вышел на двор, несколько раз окатил себя ледяной водой и начал оживать, похмельный морок отступал. Потом он съел сразу пятнадцать варёных яиц – при своих росте и мускулах питался Семён обильно. Но в тот раз сила ему пользы не дала.
Иван Петрович собрался починить забор и отправил сына за пилой – он оставил её в саду. Сытый, вымытый и переодетый молодец повеселел, и теперь недавние слова про Киево-Печёрскую лавру казались ему поспешными, лукавыми, выдуманными полупьяным умом.
– Сейчас, бать, обожди, всё сделаем, – весело крикнул Семён и пошёл в сад.
Большие дороги в Шовском почти оттаяли, а вот плодовые деревья в придомовых садах всё ещё утопали в набухших сугробах.
Семён пошёл по батиным следам. Начинало темнеть. Когда он увидел пилу, воткнутую Иваном Петровичем меж двух суков вишни, сбоку послышались шаги, и кто-то сзади до искр в глазах огрел его по голове. Семён всё смотрел на пилу. Ему казалось, что она вдруг стала ездыкать меж сучьями туда и сюда сама, без помощи.
Всё вокруг закрутилось вихрем из снега, деревьев и серого неба, и Семён рухнул в сугроб, услыхав сзади:
– Привет от Харитонова, коего ты чуть не угробил. Теперь будешь знать, как ручонками размахивать.
После этих слов ударивший его быстро заскрипел по снегу куда-то в сторону – и скоро всё стихло.
Семён валялся в сугробе, не в силах двинуться с места. По всему телу пошёл вдруг с нарастанием жар, память снова подкинула танцующего в огне книгоношу. Он хотел шевельнуть рукой, но она не слушалась.
На снег рядом с ним вдруг сел жирный, почему-то чёрный снегирь, и зашептал в самое ухо:
– Христа никакого нет. И не было никогда, – и отдавались слова эти эхом, носилось оно по небу. – Не было никогда… не было никогда… не было никогда…
Парень сделал усилие, чтобы перевернуться, но вдруг понял, что тело его будто за километр от него валяется и он не властен над ним. Но как оставил попытки – снова оказался в себе. Он водил глазами, пытаясь рассмотреть птицу, но снегирь словно сквозь снег провалился.
Сверху нависали ветви яблони. Один сук вдруг отломился, упал в сугроб, ожил и пополз к Семёну. Он краем глаза видел это страшное движение. И вот по ноге его ползла уже не деревяшка, а жирная, ярко-зелёная змея. Семёна затрясло: он то выходил из тела, то входил в него снова, мерцая между жизнью и смертью.
– Сёма, ты где там? – услышал он вдалеке голос бати, но сам был абсолютно нем.
Змея уже ползла по груди его, он ощущал её вес и мерзкую пульсацию внутри гада. И тут рот его сам собою открылся, змея медленно заскользила внутрь. Ничего более отвратительного в жизни он не испытывал. Парень стал захлёбываться слюнями, рыгать и задыхаться, а холодное и скользкое нечто всё продвигалось внутри него – в глубину, прямо в естество, в душу ползло. Семён мысленно начал просить у Бога скорейшей смерти.
И тогда он услышал женский голос. Не было на земле звука, с которым его можно было сравнить. Ни самая прекрасная музыка, ни кроткое пение монахинь на клиросе, ни даже колыбельная любящей матери – ничто не могло встать вровень с этим надмирным, полным печали, но в то же время и торжества над всей земною суетой, голосом:
– Противно тебе, гадко? А представь, каково мне смотреть на то, как ты живёшь?
Семён не мог говорить, он почти уже умер, но сразу понял, кто беседовал с ним.
В нём тогда погибло всё, кроме одного. Потекла, зажурчала, заструилась в глубине его изуродованного жизнью ума молитва:
– Богородице, дево, радуйся! Благодатная Мария, Господь с тобой! Благословенна ты в женах…
Угасающим разумом Семён уловил, как подбежал к нему Иван Петрович, аккуратно перевернул и потащил по снегу, а из уст бати неслось горячее, вторившее умственной молитве сына:
– …и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших.
Семён утих, полетел в черноту. И пока батя волок его до дома, он, конечно, не видел горьких слёз его, не слышал голоса истерзанного печалью родителя:
– Ох же дела, сынок мой любимый. Что же делать мне с тобой. Одно горе. Одно горе-горькое вкруг тебя.
Семён очнулся ночью, голова нестерпимо болела, хотя и была заботливо перевязана. Засыпал, потрескивая, огонь в печи, все родные его спали. Только Иван Петрович сидел и с горечью смотрел на угли. Тяжело было Семёну глядеть на скорбное лицо его – тосковал-то он из-за него. Ведь не первый и не десятый раз такое – водка, драки, разбитая башка…
Парень смотрел в чёрный потолок, понимая, что жизнь его должна перемениться сейчас же, иначе – только смерть чёрная.
– Что мне делать, батя? Не могу я тут больше, – тихо сказал он, сглатывая слёзы.
Родитель дал ответ не сразу, он был мудрым человеком, всегда и всё взвешивал на точных внутренних весах.
– Я тебе давеча всё сказал, – наконец отозвался Иван Петрович. – Утром встанешь – на службу собирайся. За шесть годков мозги прочистишь. Эх, же! Эх, эх…
Глава 3
За сорок шесть лет, что прожил в обители, Силуан совершенно отвык спать каждую ночь на лежанке. Он проводил ночи на табурете, и лишь в крайнем случае, когда изнеможение от духовных трудов достигало пика, позволял себе прилечь. В госпитале же отец Фома строго-настрого запретил старцу вставать, и потому он ворочался с боку на бок, лишь бы как-то разнообразить своё время.
К вечеру Силуан немного задремал. Из дрёмы его вырвали громкие звуки, летевшие из коридора.
Отец Фома и инок Ириней завели в палату монаха Илию. Они несли его под руки, молодой схимник стонал, одна нога была согнута в колене, на второй он смешно прыгал, из ладони сочилась кровь.
– На лежанку его и бегом за анисовой, и горячую воду неси! – скомандовал отец Фома, укладывая несчастного. Он вытащил несколько чистых тряпок, порвал их на лоскуты и стал осторожно прикладывать к ранам Илии.
– Что с ним? – Силуан чуть приподнялся, вглядываясь.
– Лежи, отец, нельзя тебе сейчас тревожиться. Пошёл он за валунами на берег да на морских ежей напоролся, весь искололся.
– Упал я на них, вот напасть, – мучительно-плаксиво сказал Илия.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
