А сам он в это время, помолившись и забыв о боли, предался воспоминаниям о давно минувшей юности – как раз про это, про «женское всякое»…

К восемнадцати годам Семён вырос под два метра ростом, плечи его раздались в разные стороны, словно две скалы, а руки стали, что стволы дуба, – богатырь, каких поискать.

Уже три года Семён работал в артели столяром и дело своё знал хорошо. В июле работники закончили постройку двух изб в Шовском, а в августе появилось дело посложнее, но и подороже – князь Трубецкой заказал большую конюшню в своём имении.

Старший брат Семёна руководил процессом. Время шло к обеду, братец спрыгнул с незаконченной ещё крыши, отряхнул руки и запел, щурясь на солнце:

– В поле ба-а-а-ба пойдёт, ух! Жениха позовё-ё-ёт, ух!

Песню хором подхватили и остальные – Иван, Косма и Митяй:

– А как петух пропоё-ё-ёт, ух! Она домою пойдё-ё-ёт, ух! А как время пройдё-ё-ёт, ух! В подоле принесё-ё-ёт, ух!

Семён в это время проверял на глаз бревно – не криво ли оно. Он не подпевал. И даже крикнул на остальных:

– Чего распелись? Работы ещё вон дотемна.

Длинный и худющий Косма рассмеялся:

– А чего нам не петь-то? А тебе бы всё по церквям шастать, чадо Христово, вот и песни не поются. Вон куды шастать надо – гляди. Она-то на тебя все зенки проглядела, а ты всё в церковь.

Все загоготали над хмурым Семёном, глянули, куда указал Косма. По тропинке к ним шла, точно плыла по ветру средь густой травы, Маланья Коровина. Даже издали любой мужик оценил бы её широкую, но без лишнего, фигуру, и солнечно-открытое, светлое какое-то лицо, обрамлённое рыжеватыми волосами. Девица несла артельщикам харчи.

– Подкрепиться настала пора, работнички, – засмеялась Маланья и стала раскладывать хлеб, яйца и огурцы. Она украдкой, стеснительно, взглянула на Семёна, он сделал вид, что взгляда не заметил.

Зато его увидел брат, усмехнулся:

– Иди, поешь, – крикнул он младшему. – Чай краса девичья через огурцы к тебе не пристанет.

Все опять прыснули, глядя на понурого Семёна.

Маланья ушла, ещё разок обернувшись на сконфуженного парня. А к еде он так и не притронулся – обиделся, что над ним хохочут и подначивают.

Вечером, когда все артельщики разошлись по домам, Семён остался, чтобы сложить инструменты под замок. Маланья знала, что сегодня его очередь убирать после работы, и как только он закончил, была уж тут как тут.

Она присела на краешек бревна, глянула на Семёна хитро, придерживая ладонями развевающееся на ветру платье:

– Вчера, значит, целовал… целовал час целый, а сегодня не глянул даже? Такой ты, да?

Семён присел на корточки чуть поодаль, заговорил:

– Я тоже человек, вот и целовал. Не нужен я тебе, пойми. Я уйду скоро, чую, есть у Бога путь-дорога для меня. Не здесь моя жизнь будет.

Маланья посмотрела вверх, на небо. А потом опустила голову, пряча накатившие слёзы.

Семён и сам готов был заплакать – так мучительно жалко ему стало девушку, которую знал он с самого ребячества.

А она запричитала:

– Куда ты пойдёшь? Хочешь в Бога верить – верь тут. Вон, Иоанн наш Сезёновский никуда-никудашеньки не ходил, родную землю не бросал, а поболе твоего верил! А ты, значит, гордый?

Конечно, Семён понимал, что под «родною землей» Маланья разумеет себя саму. Но в голове его занималась тоска. Да, она красива, добра и нежна. Но какое-то предчувствие зарождалось в нём… что-то неуловимо тонкое, пока лишь еле видимое за буднями обычной жизни, куда-то тянуло и тянуло его, вытягивая все соки, осушая молодую жизнь его.

Семён встал и молча побрёл к сараю, чтобы закрыть его на замок. Лишь только он вынул ключ и повернулся, Маланья бросилась к нему на грудь и разрыдалась в голос.

– Не уйдёшь, не оставишь, а? – всхлипывала девушка.

Она стала целовать его плечи, лицо – куда доставала. Льнула, прижималась к любимому всем телом. И только Маланья решилась поцеловать его в губы – резко, с громким раскатом ударил гром и зашуршал по траве ливень.

Семён прижал девушку к себе, она сотрясалась – мокрая, нежная. А он смотрел вдаль, на молнии-лезвия, что полосовали поднебесье по всем сторонам света. Одна из них шарахнула в молодой дуб, ствол его сломался посередине и с тяжёлым скрипом завалился. Дерево пылало, невзирая на дождь. И металось что-то странное около него, словно скакал кто. А может, Семёну просто так привиделось…

Страшно стало парню, он вспомнил горящую повозку и огненного офеню, что плясал вокруг неё, глядя на него сквозь пламя косым чёрным глазом.

Маланья вдруг отстранилась, посмотрела не своими глазами, как бы со злой насмешкой.

– Где ж огонь твой, где твоя мужичья сила, которую никакой дождь с небес не потушит? – спросила она, огрубев голосом. – Дай же, дай мне её сейчас и тут!

Маланья льнула, прижималась, сладко и вместе с тем хитро улыбалась. Она словно желала просочиться в него. Но вдруг почти уже ополоумевший от вожделения Семён увидел избавление: издалека к месту работ шёл зачем-то староста, укрываясь от дождя огромным лопухом.

Маланья со злым ехидством улыбнулась Семёну и вдруг отстранилась, облизывая губы.

…И ушли, погасли воспоминания, старец умел владеть ими: когда желал, мог повспоминать былое, глядя на ушедшие годы как бы со стороны, как на смешной и нелепый спектакль, а когда никакой надобности вопрошать память не было – легко поднимался в чистоту ума.

Два года назад Силуан уже лежал в монастырской больнице с досадной напастью – налетевшим невесть откуда лающим кашлем. Тогда отец Фома, монах, что заведовал госпиталем, вылечил его быстро: много волшебных травок растёт на Афоне, они подняли Силуана на ноги. Об одном только просил он, чтобы перевели его в другую палату, потому что под тикающими часами было ему тяжело молиться. Отец Софроний это помнил, и потому сразу, как только привёл старца и усадил на стул в коридоре, спросил у отца Фомы:

– Ты, собственно, только под часами не клади его, помнишь, он просил тогда?

Силуан не дал ответить, перебил слабым голосом:

– Прости меня, отец Фома. Гордый я то-гда был, малодушный. Сейчас клади хоть головой на часы вместо подушки – всё равно мне.

– Помню, помню, – ответил лекарь Софронию, не обратив внимания на слова старца. – Сейчас другие места есть, слава Богу.

Пока он говорил, отвёл Софрония чуть в сторону, прошептав:

– Ты знаешь ведь, у нас тут больница-то… слово одно. Да и я что за доктор? А на старце лица нет, бел, как пена морская. Я и узнать, чем он болен-то не смогу, не то, что вылечить.

– Отец Софроний, – слабо окликнул старец, – сходи-ка, попроси меня причастить, хочу я сладости Христовой, мочи нет, уважь.

– Всегда ты такой, поговорить не дашь! – понарошку разозлился отец Софроний и вышел.

Старец с внимательной улыбкой смотрел на отца Фому. И вкрадчиво заговорил:

– Лежат под кипарисом три змеи. А мимо человек идёт. Какая из змей первой его шаги услышит, а, отец Фома?

Доктор-монах растерялся от такого вопроса, но быстро сообразил:

– Все три разом?

– Правильно, – улыбнулся Силуан. – А кинется на него какая первой?

Тут врач совсем потерялся. Он стал думать над ответом, но тут же провалился в рыхлую кучу разнородных мыслей; он просто стоял, обречённо моргая, глядя на старца по-детски. Потом развёл руки в стороны и озадаченно произнёс:

– Да нет ответа на такое.

Силуан рассмеялся, будто вся болезнь его разом отступила.

– То-то и оно, – сказал он. – Есть то, что человек умеет предположить. А есть вот такое вот лицо, как у тебя сейчас. Так что брось думать о пустом. Ты тут не властен, а один только Господь. Буду лежать, где скажешь, отец Фома.

– Вот же ты, а? – только и смог возразить доктор. – Мы к тебе сердцем всем, а ты?..

Силуан протянул руку к отцу Фоме, взял его ладонь и постарался, насколько это было возможно в немощи его, сжать её – получилось слабо. А ведь бывало, делал он это во много раз сильнее.