© Богословский Р., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Сентябрь 1938 года на Афоне стоял поистине раскалённый. И хотя день уже клонился к вечеру, жара всё не унималась, заставляя монастырских кошек искать спасения в тени оливковых деревьев и кипарисов.

В Свято-Пантелеймоновой обители пришло время подкрепиться, и братья со всех концов монастыря тянулись к трапезной. Вокруг быстро опустело, лишь слышалось сквозь трели стрижей, как монахи разбирают посуду.

Инок Ириней опаздывал. Весь день он работал больше обычного: накануне перетаскал не все поваленные ветром деревья, загородившие проход в отдалённый скит Старый Русик, и сегодня работу нагонял. Есть ему хотелось страшно, потому он прибавил шагу, чтобы успеть.

Вдалеке он услышал шорох, словно кто-то чиркал камнем по камню. Ириней замедлил ход, обернулся и приметил фигуру. С большого расстояния он не рассмотрел, кто это. А подойдя ближе, увидел старца Силуана. Отец был огромного роста, но сейчас согнулся, прислонившись к стене, ему словно дыхания не хватало. При этом глаза его, по обыкновению, улыбались, выплёскивая на Иринея столько тепла и света, что тот сразу забыл про голод.

– Отец, вот так дела! Что такое? Почему стоишь тут один? – вопрошал инок.

Силуан улыбнулся, тяжело и сипло дыша:

– Где это я один? Ты чего выдумал? Птицы поют, оливки вон растут, небо надо мной, каменья вокруг, море раскинулось – это разве один?

Ириней совсем другое имел в виду, но перечить не стал. Весь образ старца внушал ему благоговение – гигантский рост его, стать, тихая, словно скрывающая себя, мудрость. И глаза – особенно они. Вроде обычные, но в то же время… Другие просто смотрят, а этот – видит.

– Помоги-ка мне до кельи моей добраться, – ласково сказал старец. – Успеешь поесть, не бойся.

Хотя Силуан пытался укрыть от него состояние, инок понял, что дело плохо. Ещё месяц назад старец легко закидывал один на другой мешки с мукой в торговой лавке, а вот теперь и до кельи дойти не может.

– Да могу я дойти, могу, – рассмеялся Силуан, хотя Ириней вслух не говорил, – только с тобой мне веселее. Расскажешь к тому же, что за мысль такая в тебе поселилась. Слышу, точно пчела какая бешеная жужжит у тебя в душе, жить не даёт.

Силуан закинул руку Иринею на спину, и они тихонько двинулись вперёд.

– Сны – это страшная напасть, – старец заговорил первым. – Вот едет человек на святую гору под покров небесный… И всё оставляет за спиной – отца, мать, пожитки там, какие были, дом, картошку в огороде. А сны берёт, как без них? Эх, наваждение!

Ириней хотя был всего-то двадцати с лишним лет и прожил в монастыре всего ничего, но успел понять, что есть тут удивительные люди, которые всё, что он полагал скрытым где-то в глубине душевной, не просто знают, а зрят… словно это лежит у них перед глазами, освещённое к тому же светом, который во много раз ярче того, что покрывает в полдень святую гору Афон. И старец Силуан как раз такой, самый удивительный из всех монахов. Инок почувствовал тонкость момента, настроился на беседу и осторожно сказал:

– Да, сны… Про книгу, вернее – про слова из неё.

– И что за слова в той книге? – хитро спросил старец.

– Тебе и так известно, – ответил Ириней.

– Ты скажи, так надо. Чтобы и тебе известно стало. Сон, когда его проговоришь, силу теряет.

И тогда инок рассказал старцу, как три года назад приехал к старшему брату на Орловщину, как тот показывал ему свою библиотеку, подолгу рассказывая о книгах, – а стояло их на стеллажах великое множество.

– Литераторов, отец, имена я не помню – к чему они мне? Запомнил только, как брат сказал, что пишут они умные вещи: что Бог не нужен, Христос устарел, иконы не нужны – и вообще, надо только в человека верить, вот дела! Убежал я тогда из дома брата, потому что страшно мне стало. Ей Богу, подумал – сейчас же замертво упаду, если останусь. Я потом жил, словно меня на ежа морского задом посадили. Пока сюда не приплыл – житья никакого не было, такие дела. Но сон этот… каждую ночь один: стоит брат надо мной, лицо чёрное, глаза светятся. И всё твердит он: Бог не нужен, любовь не нужна…

Пока инок рассказывал Силуану всё это, они дошли до скромного обиталища старца.

В келье всё было по-монашески просто: облезлый табурет – на нём Силуан имел обыкновение проводить ночи; ветхое подобие лежанки, на которую он изредка всё же ложился; на окошке – ржавый подсвечник с огарком свечи; несколько икон да три затёртые книжки – «Лествица», Евангелие и акафист святому Пантелеймону.

Как увидел старец молельный свой табурет, улыбнулся ему, словно другу лучшему:

– Посади-ка меня на стул мой, ох и люблю я его. Он трезвению души помогает, глаз сомкнуть не даёт. А сомкнёшь – на полу лбом окажешься, – Силуан тихонько засмеялся, добавив: – Это наука лентяям, таким вот, как я, грешный.

Ириней запротестовал:

– Да какой тебе сейчас стул, отец! Ты на ногах еле стоишь. Ляг вон на лежанку, я позову кого-нибудь. Ведь плохо тебе!

Силуан его будто не слышал. Он сам, без помощи инока, прошёл в келью и сел на табурет – тот ласково заскрипел, приветствуя хозяина.

Старец показал глазами на лежанку:

– Не ходи пока никуда. Садись вон. Расскажу тебе историю про книги, чтобы сны твои зловредные убавить.

Есть Иринею хотелось, но снами заняться пора, и правда, настала, замучили они его. Он прошёл в келью и присел на лежанку.

И тогда Силуан принялся за рассказ.

В те далёкие времена не звался он ещё Силуаном, а жил на свете простым крестьянским мальчишкой Семёном Антоновым пяти лет от роду.

– Эх, же! Окаянный, вчера хоть просто на бок валился, а сегодня совсем упал, – батя Семёна Иван Петрович ладил ножку к стулу, пытаясь его починить. Маленький Сёма, открыв рот, наблюдал, как он колотит по гвоздю деревянным молотком. – Иди-ка, Сёмушка, вот тут подержи, чтоб с малых лет знал, как дела работать.

Мальчик прыгнул с лавки, подбежал, схватился, где родитель указал. В тот же миг в дверь избы постучали.

– Кого там к вечеру принесло? – удивился Иван Петрович и крикнул: – Открыто!

Починку стула пришлось отложить.

Дверь распахнулась, и в избу шагнул грузный, довольно молодой человек, с большой сумкой на плече. Образ и вид его сразу говорили, что не местный он, не из Шовского – в родном-то селе все друг друга знают.

Волосы гостя спутались, висели, что солома после дождя. Они мотались до плеч, неряшливо падая на глаза. Был он одет в чёрное и косил на левый глаз. Сёма, испугавшись нездешнего странника, спрятался за батину ногу, крепко вцепившись в штанину.

– Здравия дому вашему, меня Константином зовут. Проездом вот. Из Лебедяни в Раненбург. Лошадь что-то захворала. Приседает на передние ноги, и всё тут… точно наваждение какое. Пустите, хозяева?

Отец Семёна был человеком весьма отзывчивым, странников он всегда привечал.

– Проходи, чего в дверях стоишь? Садись на лавку вон, чаю дам, – и сказал уже Семёну: – Отцепи руку-то, негоже тебе добрых людей бояться.

Константин прошёл и сел, где ему показали, снял мешок, положил на пол.

Таинственным и непонятным казался Семёну гость. Мальчик на всякий случай отошёл подальше, встал под иконами.

Родитель поставил на стол кружку с чаем, положил горбушку хлеба и кусок сахара, сам присел напротив.

– Меня Иваном Петровичем звать. Антоновы мы. А под иконами вон сынишка мой, Семён. Пей, ешь, что Бог послал. Ну и? Чего ходишь по миру, слоняешься из города в город?

Константин смахнул липкую прядь, жадно глянул на хлеб и сахар, по каждому его движению было ясно, что сильно он голоден. Гость отпил чаю, укусил сахар и сказал: