Резвилась тогда широкая Масленица. В Шовском гуляли и веселились дети малые, и родители их, и даже многие старики. Грязный снег валялся по обочинам, глубоченные лужи мешали весёлым и пьяным гулякам бродить по дорогам, но никого это не занимало: мужики, бабы и дети шатались по селу, пели частушки и жгли костры, славя Бога на свой причудливый лад – смешивая древнюю веру славян с православной.

У дома своего товарища Лёшки Сёмен поражал всех силой. Плотник Еремей был мужик здоровый, но Сёма на спор так сжал его ладонь, что несчастный завыл, присев на корточки. Силач хохотал вместе с остальными, наслаждаясь во хмелю страданиями мужичка.

Лёшка подал победителю ковш с водкой, тот взял его и, расплескав немного на снег, выпил без закуски, не отпуская воющего Еремея. Осмотрел Семён шальными глазами толпу и крикнул:

– Ну? Кто следующий, а? Чьими костями теперь похрустеть?

Больше смельчаков не нашлось.

– Отпусти, Сёма, не могу терпеть, – детским голоском умолял Еремей.

– Тот-то же, – сказал здоровяк, отпустил несчастного и грубо сунул ему ковш с водкой.

Плотник быстро выпил, а остатки вылил на припухшую ладонь, стал её растирать. Семён и остальные рассмеялись.

– Пошли к Вельяминовой, у них водки много, погуляем! – крикнул он, пьянея на глазах. Распахнулся, выставив грудь напоказ, и потащился к дороге. Его товарищи-артельщики Косма и Митяй двинулись за ним, тоже нахальные, пьяненькие.

Навстречу им шёл, аккуратно переступая лужи, местный священник, отец Николай. Увидев Семёна в неприглядном виде, он строго посмотрел на него, попеняв:

– Что-то на службах не видать тебя, молодец-удалец. Раскраснелся, смотрю…

– А он, отче, прошлый год за нонешний отходил, – ответил за Семёна Митяй и засмеялся.

– Подзатих бы ты, – остудил Семён товарища, дав ему лёгкую затрещину. Друг был хотя и старше, но в последнее время стал Семёна побаиваться – молодец вошёл в полную мощь, и равных ему по силе в Шовском теперь не осталось.

Семён кинул на батюшку пьяный взгляд, пошёл быстрее, лишь бросив через плечо:

– Приду… Оставь сейчас свои научения.

Отец Николай печально улыбнулся, а когда трое гуляк пошли вперёд, покачиваясь и наступая в лужи, незаметно перекрестил их.

Навстречу Семёновой компании двигалась другая. Балагур и весельчак Иван Харитонов шёл, приплясывая, играл на гармошке. Рядом с ним веселились пьяные дружки его – Егор, Сидор и Лев. Сидор был голый по пояс, да ещё и снегом обтирался, размазывая талую грязь по рукам, шее и животу.

Иван рвал гармонь и горланил:

– Приезжала в Лебедянь, покупала шубу. Шуба – гадость, дело – дрянь, одарю ей Любу!

Далее они запели втроём:

– Как во нашем во лесу девица лежала. Не воспользовался я – водкою воняла!

Компании поравнялись, стали здороваться, кичливо толкаясь плечами.

Семён давно имел вопрос к Ивану Харитонову. Лет пять назад, когда батя чинил на дворе мамкину прялку, Харитонов кинул огрызок яблока и попал Ивану Петровичу прямо в голову. Может, специально бросил, может, нечаянно – теперь как поймёшь? Тогда Семён был ещё совсем юным и не решился драться, но случай тот запомнил. И вот сейчас давняя обида смешалась в уме его с водкой – и вздыбились, шумно вспенились в душе молодца горячие волны.

– Дай-ка сам поиграю, – попросил Семён гармонь у Ивана.

– Сам, говорят, самочку обрюхатил – и был таков. Вот и ты проходи, – Иван прекратил пиликать, смотрел на Семёна с пьяным вызовом. Ум его был взбаламучен гулянием, и потому опасности он не чуял.

Семён повернулся на Косму:

– Гля, Косма. Он чегой-то просит у нас, так?..

Косма усмехнулся, поймав настрой товарища. А ответил за него Митяй:

– Ну вот и дай ему, чего просит-то. Нельзя отказать в честь праздника.

Не сказать, что Семён был сильно зол. Он только играл, куражился. И когда шибанул Ивана кулаком в грудь, сам удивился, как сокрушительно это вышло. Гармонь отскочила в сторону, словно брошенная ребёнком кукла, а Иван полетел в сугроб, раскинул руки и стал ловить ртом воздух. Зрачки его забегали, глаза расширились, пальцами он хватал пустоту, сучил ногами в луже, точно хотел убежать прямо в небо.

Семён и другие подбежали к убитому другу, лицо его быстро синело, он хрипел и задыхался.

– Да ты совсем осатанел, скотина?! – закричал на Семёна Сидор, бегая вокруг Ивана, не зная, что делать и с какого боку к нему подойти.

У парня шла пена изо рта, глаза его закрылись, веки дрожали. Он помирал.

Семён вертел головой, смотрел по сторонам, потом сел рядом с Иваном, взял его за руку.

– Да ты что, дорогой, – запричитал он. – Ты куда собрался? Давай-ка, милый, распахивай зенки. Давай, а?..

Семён разодрал на Иване рубаху, оголил ему грудь – на ней быстро, само собою рисовалось иссиня-чёрное пятно, словно неведомая страна на карте. Что-то в груди Ивана хлюпало и содрогалось.

Рванул Семён крест с груди и положил на синяк. Иван затих. Косма и Лев сняли шапки.

– Не бывать этому! Не бывать, – шептал Семён, сгребая пальцами мокрую грязь.

Прошла минута, и вдруг «мертвец» очнулся, резко сел и густо харкнул кровавой жижей. Глаза его распахнулись, он спешно как-то задышал, стал озираться по сторонам, потом зашёлся булькающим кашлем, скорчившись от боли.

Друзья осторожно подняли его, взяли под руки, медленно повели. Семён так и сидел в снегу, не в силах пошевелиться. Когда Ивана поднимали, крест с груди его упал в лужу. Сёма поднял его, обтёр, надел на себя, затем в сердцах пнул гармошку – она разлетелась на куски, проскулив что-то напоследок.

– Бог миловал… Дай-ка водку, – сказал он Косме, вскочил, сам выхватил у него бутыль и стал, прикрыв глаза, лакать из горлышка, проливая на себя.

У дома купчихи Вельяминовой друзья пристроились в хоровод и зашлись в пляске возле костра. Семён скакал, как умалишённый. Перед взором его, кроме раскрасневшихся лиц односельчан, проплывали какие-то хари – кто со свиным пятачком, кто с волчьими зубами, а иные вскидывали вверх медвежьи лапы и гоготали. Семён и сам дико хохотал и всё пил водку, икая и захлёбываясь. От пьяной этой вакханалии в небеса поднимался горячий пар.

Неподалёку мужики развлекались тем, что ломали руками доски. Семён вышел из хоровода, растолкал их, выбрал самую толстую деревяшку и с хохотом обрушил на неё ладонь – дерево переломилось, остальные на всякий случай отошли от безумца подальше. Не в силах держаться на ногах, он упал на колени, выронив бутыль – водка полилась в снег.

Вдруг Семён увидел перед глазами женскую ладонь – такую нежную, бледную, почти прозрачную. Он поднял голову. Сверху глядела вдова Катерина Коблова. Она смотрела на Семёна снисходительно, но без осуждения. Раньше он и не замечал, как она хороша. Взгляд её изливал притворную кротость, скрывавшую настоящее её желание.

– Напраздновался, вижу. Пошли-ка, отдохнёшь. Вон, мокрый весь, – ласково говорила вдова, кое-как поднимая пьяного бугая.

Он еле встал с земли, перед глазами мельтешило, расплывалось, и только печальное лицо Маланьи видел он чётко. Девушка стояла в стороне ото всех, не прыгала и не резвилась, лишь с горечью и ревностью смотрела на любимого, уходившего с другой.

Семён и сам не понял, как оказался у вдовы дома, как подставлял лицо своё под её поцелуи, как навалился обмякшим телом и овладел ею с такой силой и страстью, что затряслась посуда на столе да заплясали на полу чугунки.

…А ночью брёл он в темноте по селу, натыкаясь на заборы, скамейки и столбы, падал и вставал, пытаясь отогнать руками наваждение – ухмыляющееся лицо вдовы Кобловой сменялось светлым ликом Маланьи, превращаясь тут же в страшный образ хрипящего, плюющего кровью полумертвеца Ивана Харитонова.

Лишь к утру, весь мокрый, грязный, измятый, добрался Семён до дома, вошёл и, в чём был, завалился спать.

Глаза он разлепил далеко за полдень. Бати дома не было, братьев и сестёр тоже. Только родительница его, Соломония, хлопотала у печи.