— Нас наказывали три года, — выговорил Дэйв, отдышавшись. — А спасибо сказали за оформление.

— Раздел четыре, — сказал Марк. — Графы «страдание» там нет. Есть графа «отбыто полностью» и требования к оформлению.

Отсмеявшись, Мери открыла тумбочку, достала папку со своим столбцом выслуги, прочитала расчет от первой цифры до последней и вернула лист на место.

— Посчитано верно, — сказала она.

Марк принял это молча и не сутулясь, как принимают орден. По шкале Мери выше этой формулы не значилось ничего, и шкалу ее в кубрике знали наизусть.

А потом она задала вопрос, и вечер оказался про него, а не про приказ.

— Сколько это стоило.

Она не подняла интонации в конце, и вопросом это делало только то, что она смотрела на Марка и ждала. Марк открыл кассовую книгу и начал перечислять по строкам, и она остановила его на второй, ладонью, не глядя.

— Не надо. Я видела твои листы хронометража. Я знаю.

Марк закрыл книгу.

Мери села на койку, ту самую, за которую все это делалось, достала из кофра банку с гирьками и подержала ее на ладони, чуть покачивая, как держат перед тем, как поставить на чашку. Смотрела она при этом в пол между сапогами и ни на кого.

— Не сходится, — сказала она.

В кубрике стало очень тихо. Дэйв перестал улыбаться не сразу, а с задержкой, как перестает горячее железо.

— Что не сходится? — спросил я.

— Койка. — Она подняла глаза. — Койка это койка. Свет из окна дает мне сорок минут в сутки. Больше в ней ничего нет.

— Ты бы ее отдала?

— Отдала бы. Взяла бы вторую от двери. Там темнее и холоднее, и это я бы пережила. — Она поставила банку на тумбочку. — А вы там были две недели. Все трое. В июне.

Сказано это было без обиды и без укора, ровно, как принимают работу, и оттого возразить было решительно нечем.

Первым нашелся Дэйв, и нашелся он не аргументом.

— Так мы ж не за койку, — сказал он.

— А за что.

Дэйв открыл рот, подержал его открытым и закрыл. Он знал ответ, я видел, что знал, но ответ этот не выговаривался вслух ни у него, ни у меня, ни, подозреваю, у Марка, который в эту минуту очень внимательно выравнивал стопку бумаг по краю тумбочки.

— За место, — сказал наконец Марк. — Приложение три, раздел два: место занимаемое и место числящееся идут отдельными терминами. Мы держали числящееся.

— Это отговорка, — сказала Мери.

— Это термин из приложения, — сказал Марк. — Отговорка была бы длиннее.

Мери подумала над этим и, по-моему, приняла как размен: он не соврал, она не настояла. Потом придвинула банку по тумбочке на ладонь, к самому центру, параллельно краю, и на этом тема закрылась тем единственным способом, каким ее вообще можно было закрыть в этом кубрике.

Я в ту ночь записал в тетрадь две строки. «Она права». И следом: «Делать надо было так же». Строки стояли рядом и друг другу противоречили, и я не стал их разводить. Бывает работа, которую обе стороны признают лишней, и она все равно должна быть сделана, иначе дальше не на чем стоять.

Вопрос, кому окно, не поднимался, потому что не существовал никогда. Окно было ее с первого дня, ее и осталось, только теперь у этого обстоятельства имелся исходящий номер. Собственность, заверенная противником, самая прочная форма собственности из всех, какие я встречал.

Выключатель света исторически тоже был за ней: свет в кубрике гас, когда решала она, с точностью маяка.

— Свет и погода теперь у одного лица, — сказал Марк, — то есть монополия, и я не нашел раздела, который ее запрещает.

Мери не ответила. Монополии не комментируют рыночные слухи.

Ночью я лежал в темноте, и в ухе шуршал порт: Мири досматривала девятый чип из барахольной стопки. Кино про казино. Одиннадцать человек, костюмы, музыка, красивые проходы по коридорам. Этот чип крутили у нас на этаже с зимы, с тех пор как я выменял всю стопку на два ремонта, а сам фильм я знал наизусть с детства.

Досмотрев, она помолчала четыре секунды. Это было много: я успел приготовиться.

— В фильме одиннадцать человек берут чужое под музыку. Вы втроем удержали свое под протокол. Жанр не выдержал проверки уставом. Зафиксировано в разделе киношколы.

— У нас было одиннадцать бумаг, — сказал я. — Если жанру станет легче.

— Совпадение внесено, — сказала она. — Жанру станет обиднее.

Я записал в тетрадь итог операции, коротко, как пишут приемо-сдаточный акт. Койка удержана. Выстрелов: ноль. Бумаг: одиннадцать. Благодарностей: одна, на всех. И ниже, отдельной строкой, потому что отдельные мысли требуют отдельных строк: добычи в этом деле не значилось. Мы две недели воевали за то, что и так было наше, и отвоевали ровно исходное положение. В учебниках такие операции зовутся бессмысленными. В жизни они единственные, ради которых стоит поднимать людей: удержать место человека, пока человека нет, и сдать место в том виде, в каком принял. Устав такой статьи не знает. Кубрик знает.

Последняя неделя июня прошла под знаком зубрежки, и знак этот висел над этажом плотно, как дым над камбузом. Этаж готовился к срезу. По вечерам из-за дверей тянуло тем особенным молчанием, которое громче любого шума: молчанием тридцати человек, одновременно читающих то, что следовало читать в марте. Изделия двенадцать звонили по утрам исправно, всей поставленной на ноги популяцией, и в этом была моя скромная доля участия в общей успеваемости: проспать подготовку к срезу на нашем этаже стало технически невозможно.

Я готовился по своей методе, выработанной за три года: теория укладывается лучше всего, когда у каждой формулы есть лицо. У формулы расхода было лицо второго борта, который врал по топливу в минус. У поправки на плотность было лицо январской ночи. У раздела про тепловые режимы теперь было целых два лица, и оба недавних. Учебник читался, как читается судовая роль знакомого экипажа: не запоминаешь, а узнаешь.

Часы за ту же неделю подросли еще, буднично, двумя короткими окнами, и я отметил про себя, не записывая, что перестал праздновать цифры. Сто двадцать четыре я отметил взглядом. Следующую сотую не отмечу никак. Адрес, по которому ходишь каждый день, не сверяют с табличкой.

Мери вечерами сидела на своей койке с книгой, догоняя то, что сборы задолжали ее плану чтения, и читала дольше всех в кубрике: свет из окна продлевал ей день на сорок минут против любого другого места. Она это посчитала давно, еще тогда, когда это место становилось ее местом. Я понял это по тому, что за три года она ни разу не удивилась.

Срез вывесили в первую субботу июля.

Я шел к доске без волнения, и это было честное отсутствие волнения, заработанное, а не сыгранное: за четыре недели я взял с июня все, что он был должен, и сотые шли следом за часами, как идет за составом пыль. Предэкзаменационный срез, две колонки, привычный порядок фамилий по алфавиту успеваемости.

Форк стоял сверху. Зазор был ноль ноль два.

Знак не менялся. Менялась цена деления: месяц назад между нами стояла одна сотая, теперь две. Я постоял у доски, прочитал обе строки по одному разу и пошел своей дорогой. Фамилия под моей осталась стоять, где стояла.

Вечером Марк подошел к своему табло с отверткой. Четыре шурупа, поставленные когда-то по замечанию Мери, вышли из фанеры один за другим, аккуратно, без единого сорванного шлица. Он снял табло со стены, посмотрел на две фамилии, на графу зазора, на таблицу смен знака, где строк было уже четыре и одна оставалась пустой, про запас. Потом положил табло в тумбочку, плашмя, под стопку бумаги, и задвинул ящик.

— Дальше без зрителей, — сказал он.

Я лежал в темноте и слушал кубрик. Дэйв спал. Мери спала у окна, и окно было ее, заверенное приказом. В тумбочке Марка лежало табло, и от того, что его не стало на стене, цифры на нем не остановились: я слышал, как они идут, тихо, как идет хороший механизм под крышкой.

До итогового листа оставалось две недели.

Две недели, две фамилии и ни одного зрителя. Только участники.