Он вошел, встал у окна, подержал ладонь над подоконником, как над кастрюлей, и записал что-то в планшет. Потом посмотрел на койку у окна долгим взглядом квартиросъемщика.

— Сквозит, — сказал он с надеждой.

— Окно не открывается, — сказал Дэйв. — Бронестекло.

— Для чистоты замера, — сказал писарь, — окно положено открыть.

— Форму твою, это, под казармы писали, где погода есть, — согласился Дэйв. — Ну открывай, чего. За окном-то вакуум. Я тебя в журнал проветривания запишу, у нас же все пишется. Потом за температурный режим распишешься.

Про журнал проветривания писарь слышал впервые, что неудивительно: до этой секунды журнала не существовало. Но человек, который живет бумагой, чужую бумагу чует нюхом и уважает против воли. Он смерил взглядом Дэйва, полку с журналами кубрика, где корешки стояли по росту, и решил не выяснять, какой из них про проветривание. Замер кончился в коридоре. Сквозняков там не нашли, зато нашли нас четверых, глядящих ему вслед из дверного проема, и я не знаю, что показал его метр, но спину его показания выпрямили заметно.

— Разведка, — сказал Марк, закрывая дверь. — Значит, представление уже пишется. Сроку у нас меньше, чем я считал.

Справки я собирал четыре дня, с понедельника по четверг, и это была лучшая рабочая неделя моего июня, если не считать неба. Небо было само по себе: два ночных окна внизу за ту же неделю, короткие, июньские, из тех, что Румб выдавал через окошко не поднимая бровей. Брови у него поднимались по другим поводам, и сколько я ни ходил к его будке, так и не выяснил, по каким.

Держался марафон на одном законе природы, который я знал давно, но впервые применял оптом: ни одна контора не любит давать справки о себе, зато любая обожает давать справки о другой. Надо только правильно назвать адресата.

Штаб второй роты, писарь. Мне нужна была выписка из журнала нарядов за три года, самая толстая бумага пакета. Я сказал, что столовая сверяет учет довольствия с учетом нарядов. Писарь оживился, как оживляются люди, которым предложили проверить соседа.

— Столовая, значит, сверяет, — сказал он. — Давно пора. Они мне в прошлом квартале две ведомости вернули без штампа.

И выдал выписку за двадцать минут, с удовольствием, на которое способна только межведомственная неприязнь. Почерк у него был чистый, с петлей на «х», и петля работала на нас: бумаге с таким почерком верят на слово.

Столовая. Кухонные наряды повариха держала в тетради, толстой, с жирными отпечатками углов. Я сказал, что штаб проверяет полноту своего журнала.

— Штаб, — повторила повариха и вытерла руки так, будто уже стирала с них штаб. — Проверяет он. В прошлом году они мне Дэйва в наряд не записали, а блины его я весь квартал по какой графе проводила? По графе «чудо»?

— Вот и запишем, — сказал я. — Задним числом. Для того и сверка.

— Тогда пиши, — разрешила она и достала тетрадь, и выписку заверила той же рукой, которой держала соду при пожаре: твердо.

Дед подошел, когда я складывал бумагу, посмотрел на нее сверху, как смотрят в котел, и сказал:

— Горбом отработано. Бумагой забирай.

КПП. Дежурному я сказал, что комендатура сверяет посты. На КПП скучно, там любой входящий запрос считается праздником, а запрос со словом «комендатура» считается праздником с оркестром. Справку мне написали при мне, дважды спросив, не нужно ли подробнее.

Учебная часть. Дежурный писарь вписал наши фамилии в бланк, не поднимая головы. Объяснять ничего не пришлось: в учебной части не спрашивают зачем, там спрашивают только, по форме ли. По форме было. Заминка вышла со второй справкой, по нарядам в учебном корпусе: писарь поставил дату отбытия по журналу назначений, а не по журналу исполнения, и разница составляла один день. Я заметил это у него за столом, не отходя. Он посмотрел на меня поверх бланка с интересом человека, к которому редко приходят читатели.

— А тебе не все равно? — спросил он.

— Мне все равно, — сказал я честно. — Но бумага пойдет по начальству. У нас на Целине весовщик за один день разницы между накладной и журналом держал состав на путях сутки. Уберем разницу, и держать будет не за что.

Он переписал. Ради своей конторы люди переписывают охотно, а ради тебя и ручку лишний раз не возьмут.

Хозчасть оказалась самой медленной точкой маршрута, что логично: у них на балансе само время. Требовалось подтверждение четырех нарядов по уборке территории, и делопроизводитель смотрел на меня так, как смотрят на работу, которую можно не делать до пятницы. В планшете у меня лежала папка, от которой вся его контора задвигалась бы, как ошпаренная: журнал осмотров электрохозяйства, не ведущийся с довоенных времен, проходил по их ведомству. Я подержал планшет на весу. Планшет весил как выстрел. Я его не открыл: боеприпасы к миру не прилагаются, а мир у нас с хозчастью наступил в позапрошлую пятницу, когда вывесили окончательный приказ по наряду. Вместо этого я сказал, что комендатура сверяет акты. Слово «комендатура» сработало здесь так же, как слово «ревизия» работает в лавке. Справка была готова к обеду.

Одну бумагу в среду забраковал Марк. Не по содержанию: по полям. Поле слева было уже установленного, подшивка съела бы последнюю букву в фамилиях.

— Иди меняй, — сказал он. — Поле слева уже установленного, подшивка съест последнюю букву в фамилиях, и через десять лет такой лист в споре не примут, я узнавал: не принимают.

Я сходил и поменял. В другой жизни я бы поспорил, но человек, чье досье сняло с кубрика наряд с занесением, имеет право на поля любой ширины. У нас в цеху уважают допуски смежника.

Противник к той же среде обозначился окончательно, вернее, обозначился его калибр. Писарь хозвзвода подал рапорт, и рапорт был по-своему хорош: раздел два, пункт шесть, место фактически не занимается, отсутствие проживающей непрерывное, десятые сутки на исходе, прошу представить к перераспределению в порядке общей очереди. Все по форме, все грамотно, дата подачи выбрана со вкусом. Копию Марк добыл в тот же день способом, о котором я не стал спрашивать: у людей его выучки свои смежники. Он прочитал рапорт стоя, дважды, и вынес оценку, среднюю между аттестацией и приговором:

— Грамотно. Раздел два читал. Раздел четыре не читал. До сноски двенадцать не дошел.

Гонка тем самым оформилась официально: его представление против нашего заявления, и выигрывала та бумага, которая первой обрастет приказом. Его рапорту полагалось отлежаться у коменданта до доклада. Нашему пакету полагалось лечь на стол в пятницу, в девять двенадцать, в тот получас, когда входящие регистрируются день в день. На разнице этих двух расписаний и стоял весь план.

Временем всю неделю занимался Марк, и занимался по чужой методе, не скрывая источника. Листы хронометража в хозяйстве кубрика имелись: Мери мерила время всегда, просто раньше никто не догадывался называть это заготовкой к операции. Лист по ее методе выходил прибором: глянул и видишь стрелку. Комендант: кабинет с восьми сорока, обход с девяти пятидесяти, непредсказуемость ноль. Очередь в канцелярии: до завтрака два человека, после завтрака девять. Помощник коменданта разбирает входящие с девяти до половины десятого, и бумага, легшая в этот получас, регистрируется в тот же день. Марк снял цифры за неделю наблюдений, свел их в таблицу ее разграфки, перемерил дважды и вынес заключение, которое я до сих пор считаю образцом смирения:

— Таблица готова. Подписи не хватает.

В четверг вечером он прогнал меня по маршруту подачи. Пешком, с пустым планшетом, дважды, с чужим секундомером, который он держал бережнее собственного: инструмент был ее.

— Сорок секунд от двери до стола, — сказал он. — Без приветствий. С приветствиями минута. Так стояло бы в ее листе.

— Я поздороваюсь, — сказал я. — Мы не грабители.

— Минута, — сказал Марк и внес в лист минуту.

Мери на его месте взвесила бы и фразу, и жанр, и меня. Марк взвесил только время. Оба мы делали вид, что этой разницы не слышим.