Касса ставок вскрылась при свидетелях, по всей форме: Марк настоял на процедуре, Дэйв не возражал, потому что любил моменты. Итог подсчета был известен заранее и все равно прекрасен: единственную ставку на чемпиона Форка во всей жестянке сделал кассир Дэйв. Все прочие ставки, включая шесть остальных ставок того же Дэйва, проиграли, и весь котел, по правилам, причитался единственному угадавшему.

И Дэйв пошел получать выигрыш. К себе.

Он сел за тумбочку с жестянкой, посмотрел на себя строго, снизу вверх и сверху вниз попеременно, и потребовал у кассы выплаты. Касса в его же лице ответила, что выплата производится по предъявлении расписки. Клиент в его же лице предъявил. Касса изучила расписку и заявила, что почерк подозрительно похож на почерк кассира, что наводит на мысли. Клиент возмутился и потребовал жалобную процедуру.

— Стороны должны быть представлены раздельно, — сказал Марк, не отрываясь от протокола. — Иначе сделка ничтожна.

Дэйв кивнул, пересел с табурета на койку, сменив тем самым процессуальное положение, и оттуда, уже как клиент, заявил кассе протест. Потом пересел обратно на табурет и протест отклонил. Основание для отклонения он сформулировал так: прецедент, созданный настоящей кассой ранее сего дня. Прецедент этот он создал за минуту до того, сидя на койке.

Я засмеялся.

В голос. Это случилось само, без решения, как срабатывает предохранительный клапан: три головы повернулись ко мне с одинаковым выражением, с каким слушают редкий механизм, впервые вышедший на рабочий режим при свидетелях. Смеялся я, как выяснилось, громко и не очень умело, с ржавчинкой, как все, что долго не включали. Дэйв просиял так, будто выиграл не у себя, а у мироздания. Марк, не меняясь в лице, внес что-то в протокол, и я не стал спрашивать что. Есть записи, которые лучше не читать при авторе.

Отсмеявшись, я посчитал финансовый итог Дэйва: котел он получил весь, но шесть его собственных ставок лежали в том же котле, так что чистыми вышло меньше, чем шуму, и заметно меньше, чем бумаги. Я сказал ему, что шесть седьмых его убеждений сгорели зря. Дэйв подумал и ответил, что дешевле убеждений бывают только чужие, а он приобрел свое, в собственность, с распиской. С собственной распиской, добавил Марк из угла, не поднимая головы, что делает сделку уникальной в практике кассы.

Возразить было нечем. У нас в кубрике вообще с каждым годом становилось труднее возражать: юриспруденция крепла.

В курилку я пришел в понедельник, после ужина, как было велено.

Курилка у ангара номер два выглядела так, как выглядит любая настоящая инстанция: никак. Козырек, ящики из-под крепежа, отполированные штанами поколений, бочка с песком, стена ангара, теплая от магистрали, которая идет за ней. Восемь человек сидели и стояли в конфигурации, которая на первый взгляд казалась случайной, а на второй оказывалась строгой, как оргштатная структура: у каждого ящика был хозяин, у каждого места стаж.

Я остановился на границе света, как останавливаются на границе чужой юрисдикции.

И мне сделали место.

Никто не сказал ни слова. Крайний на длинном ящике, техник лет сорока, просто взял и подвинулся, на ширину человека, не глядя, тем же движением, каким двигаются в кабине, когда входит второй пилот. Я сел. Разница между «не выгнали» и «подвинулись» примерно такая же, как между «не осудили» и «зачислили на довольствие», и я эту разницу ощутил спиной, всей площадью контакта с ящиком.

Устав тишины действовал простой: говорит один. Остальные курят. Кто не курит, дышит. Я не курил и дышал, и первые полчаса этого было вполне достаточно: разговор шел про жару на узле, про новый приказ о форме одежды и про то, что раньше песок в бочке был желтый, а теперь серый, и что бы это значило. Разговор в курилке никуда не спешил. Он тек, как течет смазка при правильной температуре: медленно и по назначению.

Потом старший, тот самый, с голосом-гудком, кивнул в мою сторону.

— Чемпион. Расскажи что-нибудь. Только не про субботу. Про субботу мы сами кому хочешь расскажем.

И я рассказал про указатель топлива.

История у меня была своя, живая, прошлогодняя, с летних перегонов: корыто, у которого указатель топлива врал в плюс, стабильно, на восемь процентов, из чистого оптимизма старости, и диспетчер приемной стороны, который врал в минус, тоже стабильно: окно всегда называл на десять минут короче настоящего, для страховки, чтобы к нему прилетали собранными. Два вранья, навстречу друг другу, годами, добросовестно. По прибору я мог лететь вечно, по диспетчеру не успевал никогда, а истина не лежала посередине, как любят говорить люди, не летавшие между двумя источниками: истина у меня была своя, в тетради, посчитанная руками, и садился я по ней, с запасом, который существовал только у меня и нигде больше.

— И кто из двоих врал честнее? — спросили с дальнего ящика.

— Оба честно, — сказал я. — Прибор врал, потому что старый. Диспетчер, потому что добрый. У нас на Целине такого диспетчера ценили: врет, но всегда в одну сторону. С таким летать можно. Хуже, когда сторону не знаешь.

Курилка помолчала с одобрением. Молчать с одобрением здесь умели так, как нигде в кампусе: это был основной жанр заведения. Потом старший стряхнул пепел и вынес резолюцию:

— Годная. Ходить будет.

Я тогда не понял, насколько это был точный прогноз.

Байка пошла ходить со вторника, и к пятнице вернулась ко мне сама, через столовую, из уст второкурсника, который не знал меня в лицо.

В его исполнении топлива у меня оставалось на донышке, диспетчер не врал, а лаял, окно захлопывалось, как крышка гроба, и садился я на парах и на характере, причем характер в пересказе был основным топливом. Я дослушал до конца, не поправляя. Пересказчик врал в плюс, как старый указатель, из того же чистого оптимизма, и я поймал себя на том, что улыбаюсь: система была замкнутая. Байка про два вранья, распространяясь, врала по законам, которые сама же и описывала. Такое в документации называют самоподтверждающейся схемой, а в жизни фольклором.

Вечером я записал в тетрадь одну строку, не про байку, про себя: «Раньше здесь рассказывали про меня. Теперь рассказываю я».

Три года в этих краях моя биография ходила без моего участия: былина про жгут, легенды про огнетушитель, слухи про часы. Я был персонажем, а персонажу слова не положено, за него говорят исполнители. Теперь у меня появился собственный голос в этом жанре, и разница оказалась не в славе, слава та же, копеечная. Разница в том, что рассказчик сам выбирает, в какую сторону врать. Персонаж такой роскоши лишен.

Титул, кстати, продолжал приносить вопросы. За неделю меня четырежды спросили, когда приходит машина с мылом, дважды, как обойти очередь в баталерку, и один раз, каким шагом ходить, чтобы всюду успевать. На первые два вопроса я ответил по ведомости, на третий честно: моим. Спрашивавший ушел разочарованный: он ждал науки, а получил расписание. Наука и есть расписание, но это как раз та формула, которую каждый оплачивает сам.

В четверг ночью, в наушник, состоялось подведение итогов, короткое, как все у нее в мае.

— Запись в разделе событий: чемпионат. Победитель установлен. Запись в разделе наблюдений: победитель показал наименьшую скорость из семи участников. Вывод внесен дословно, твоей формулой. В журнале она смотрится лучше, чем в фольклоре: в журнале не соврут.

— А фольклор уже дошел?

— Дошел в трех версиях. Расхождения зафиксированы. Исправлений не вношу: наблюдение за дрейфом данных информативнее самих данных. Дополнительная запись, раздел наблюдений: титул порождает обращения. Обращения расходуют время носителя. Рекомендация: тариф.

— Служба такси из меня не выйдет.

— Знаю. Рекомендация снята. Оставлена в журнале как образец рекомендации, отклоненной до формулирования причин. Таких у меня раздел.

Потом в наушнике стало тише, и тише не по-рабочему: она убавила мне звук, как убавляют радио, когда человек рядом начинает клевать носом. Разговор кончился по одной причине: мне было пора спать, и она это слышала лучше меня.