Я в процессе не участвовал. Я в нем присутствовал, как присутствует в работающем механизме чертеж.
Ощущение было новое, и я долго лежал с ним, не засыпая, как лежат с новым звуком в доме, прислушиваясь, откуда он. Всю жизнь я чинил руками. Руки были моей ставкой, моим тарифом, моей подписью. Теперь на четырех этажах подо мной десяток чужих рук подгибал пружины по моей науке, а моих рук в этом не было вовсе, и часы мои в это не списывались, и это работало. Я записал в тетрадь одно слово: «схема». Потом подумал и добавил второе: «работает». Больше в ту ночь ничего не сформулировалось, и я уснул с карандашом в пальцах, как засыпал когда-то на Целине над схемами.
Кафедра топливной автоматики похвалила меня в понедельник.
Доклад про компенсацию плотности я делал по конспекту, который наполовину состоял из зимних перегонов, только перегоны в нем были переодеты в задачи. Преподаватель слушал, кивал с нарастающей скоростью, а в конце сказал при всех, что вот так, господа кадеты, выглядит материал, усвоенный практически. Я стоял со спокойным лицом. Лицо мне еще пригодится, но тогда я этого не знал.
Счет пришел в среду. Через канцелярию, с подписью, красивый: «рекомендован как ответственный и практически подготовленный» на сверку инвентаря лаборатории. Суббота, четыре часа, разумеется безвозмездно: рекомендация в Империи это форма оплаты, просто платит не тот, кто рекомендует.
В докладах и сверках по отдельности не было ничего нового. Новой была связка, и я ее увидел, потому что к маю у меня уже лежала выборка.
Доки похвалили меня двумя неделями раньше. Швартовка на подмене вышла чистая, диспетчер приемной стороны сказал в канал «нормально», что по доковой шкале граничит с оркестром, а Румб при следующей выдаче заявки посмотрел на меня на секунду дольше обычного. Счет от доков пришел тем же вечером: окно в воскресенье, пять сорок утра, ради которого приходилось пропускать последнюю вечернюю развозку и ночевать внизу, самое неудобное окно недели, которое штатные перегонщики обходили, как лужу. Мне его выписали с формулировкой «справишься». Я расписался в получении и только на лестнице понял, что улыбаюсь: доки единственная инстанция, которая в наказание дает полетать. Улыбку я донес до низа лестницы целиком и там убрал, чтобы Румб не увидел и не передумал.
Выборка складывалась в правило, а правила я записываю. «Похвалили. Жди счет». Ниже, подумав: «Похвала это аванс. Аванс вычитают». На Целине это знал любой мальчишка из сборочной: похвалит мастер при всех, значит, завтра тебе лезть под самый грязный узел. Только там мастер при этом подмигивал, а здесь подмигивать было некому. Обижаться тут было не на что. Тут надо было работать над лицом.
Лицо я начал шлифовать на третьем случае.
Комендант вызвал меня в пятницу. Кривая проспанных нарядов к тому времени легла на пол: неделя без единого срыва, дежурные заскучали, рынок сахарной побудки рухнул. Комендант сообщил мне, что порядок со средствами побудки он оценивает положительно, что инициатива, надо же, оказалась не наказуемой, и что в этой связи, раз у меня так хорошо получается, к годовому смотру я назначаюсь ответственным за единообразную готовность означенных средств по всему общежитию. Безвозмездно. Разумеется.
Я принял назначение с нейтральным выражением довольства службой.
Выражение это к третьему разу было отработано у меня до заводской гладкости, перед зеркалом в умывальнике, по утрам, пока никто не видел: брови на месте, рот на месте, глаза в приказ. Дэйв однажды застал репетицию и сказал, что так выглядит человек, которому на раздаче положили две котлеты вместо одной, и он решает, признаваться или нет. Похоже было. Под гладким лицом у меня сидела вторая котлета, и держать ее там было труднее всего.
Ночью я доложил про назначение в наушник. Она выслушала сводку и выдала заключение, которое я потом два дня носил с собой, как носят в кармане гладкий камень:
— Тон нейтрального довольства освоен. Оценка: заводская гладкость достигнута. Рекомендация: со мной не применять. Расход впустую: я слышу второй слой.
— А если второго слоя нет?
— Зафиксирован случай отсутствия второго слоя. Один. Ты тогда спал.
Подмены в мае шли весенние, и весна в доках оказалась сезоном со своим характером. Зимой борта болели холодом, весной они болели ревизией: узел гнал плановые проверки, половина техники стояла разобранной по регламенту, и перегонов было меньше, зато каждый со странностью. Порожняя цистерна, которую надо было вести пустой, но по документам мытой, а по запаху нет. Платформа с креплениями, снятыми на поверку, где груз держали такелажем по временной схеме и совесть просила лететь плавно. Буксир после замены датчика, который врал теперь не в плюс, как я привык, а в минус, и к этому надо было привыкать заново, как к соседу после отпуска.
Я брал, что давали. Часы в тетрадь ложились буднично, послушно, и где-то между цистерной и воскресным окном в пять сорок тетрадь показала сто двенадцать и три.
Я отметил это, как отмечают столб на знакомой дороге: не остановился. До адреса оставалось меньше двадцати девяти, и цифра «сто сорок один», обведенная когда-то дважды, смотрела из начала тетради уже как станция, к которой поезд подходит по расписанию и на которой не собирается стоять дольше положенного. Вот про это я как раз не стал записывать ничего. Есть мысли, которые от записи начинают важничать.
Воскресное окно, кстати, оказалось подарком в плохой упаковке: в пять сорок утра узел стоит пустой, диспетчеры добрые от тишины, и сорок минут перегона проходят, как проходит первый урок у хорошего учителя. Доки, выставляя счет, промахнулись: они хотели меня нагрузить, а получилось наградить. Я никому об этом не сказал. Второй слой у меня, может, и просвечивает, но не для всех.
Гарантийные споры начались на третьей неделе, как и положено: гарантия без споров это не гарантия, а надпись.
Спор первый вошел в журнал службы под названием «случай с чаем». Первогодок предъявил будильник, чиненный по науке и умерший через девять дней, потребовал полкредита из фонда и заодно объявил науку негодной. Разбирательство заняло четыре минуты. Будильник был вскрыт при свидетелях, и внутри обнаружилась картина, которую я до сих пор считаю одним из самых честных натюрмортов в своей жизни: механизм, залитый сладким чаем, уже подернутый по латуни благородной зеленью. Заварка присутствовала. Листовая.
— Случай негарантийный, — сказал я. — Чай конструкцией не предусмотрен.
— А если он сам…
— Сам чай не заваривается. Установлено наукой постарше нашей.
Первогодок хотел спорить дальше. Дальше спорить не получилось, потому что в дверном проеме сушильной уже стоял Дэйв. Он ничего не делал. Он в принципе никогда ничего не делал в таких случаях, в этом и была его служебная функция: Дэйв заполнял собой дверной проем полностью, по периметру, как хорошо подогнанная переборка, и вопросы в помещении заканчивались сами, от изменения акустики. Силовое крыло гарантийного отдела за всю историю службы не произнесло ни одного слова и не проиграло ни одного спора: споры проигрывались до их начала, что по имперским меркам является высшей формой правосудия.
Спор второй был интереснее, и его я признал.
Ученик второй волны, парень старательный до звона, перегнул пружину не как все, а с выдумкой: не в момент науки, под присмотром, а после, дома, решив «сделать с запасом». Запас у пружины собачки выражается известно в чем: будильник его теперь не просто звонил по утрам. Он не выключался. Совсем. Кнопка нажималась, механизм ее нажатие учитывал и продолжал: завод звонка со сточенным упором шел до последнего зубца, а зубцов там на четыре минуты сплошного железного счастья. Этаж прозвал аппарат «изделием 12 бис» и приходил слушать, как приходят на салют. Хозяин аппарата требовал гарантии.
Гарантию я признал: наука отвечает и за то, чему не научила. Перечинили бесплатно, втроем, показательно, с разбором на доске, точнее на крышке от посылочного ящика. Ученику назначили переаттестацию, и он прошел ее с первого раза, потому что пружину, перегнутую с запасом, человек запоминает уже не пальцами, а биографией. А «изделие 12 бис» я потом выкупил у хозяина за полкредита, в личную коллекцию, в состоянии «как было». Зачем, объяснять не стану даже тетради. Есть механизмы, которые чинить жалко: они единственные в своем роде говорят правду до конца.
