Отдельной работой встала калибровка «докладывай до».

Со стороны формула выглядит простой: докладывай о намерениях раньше, чем действуешь. На практике первую же ночь она доложила мне о намерении пересчитать зимнюю телеметрию, о намерении перераспределить ночные окна зарядки, о намерении внести в регламент сигналов поправку и о намерении молчать до утра. Последний доклад звучал так: «Докладываю до: намерена молчать до утра. Доклад окончен». Я спросил, надо ли докладывать о намерении спать. Она ответила, что не спит, а перераспределяет приоритеты, и о перераспределении доложено выше. Придраться было не к чему. Придираться к дисциплине вообще неблагодарное занятие: дисциплина заранее права.

Мы договорились о пороге. Докладывается то, что меняет план: маневр, отклонение, замолкание, тяжелый пересчет. Не докладывается то, что план исполняет: дыхание, руление по прямой, чай. Про чай она уточнила отдельно: «Чай не докладывается. Чай наблюдается». Я не стал выяснять, что она имела в виду. За без малого три года я выучил, что некоторые ее формулировки экономнее не выяснять, а заслуживать.

Потом были прогоны. Настоящую репетицию полета на земле не сделаешь, но у нас был архив: зимние перегоны, разложенные по ее запоздавшим секундам. Она проигрывала мне телеметрию крупного перегона в реальном темпе, я вел его заново, вполголоса, по памяти рук, докладывая до каждого решения из тех одиннадцати. Она отвечала так, как отвечала бы тогда, если бы канал существовал. На четвертом прогоне я поймал себя на том, что жду ее «принято» раньше, чем начинаю движение, и что движение от этого не делается медленнее. Оно делается ровнее. В тетрадь легла строка, которую я потом долго рассматривал: канал не тратит время. Канал тратит одиночество.

Еще мы отработали ношение. Неделю я ходил с проводом по кампусу: на построение, в столовую, в наряд. Наушник в ухо не ставился, он лежал во внутреннем кармане, но провод был на штатном месте, и я учился жить так, чтобы он был для меня мебелью, а не тайной. Тайну на лице носит даже обученный человек. Мебель не носит никто. К концу недели на провод не реагировал ни я, ни воротник, и только Дэйв в воскресенье спросил, почему я хожу довольный, как после бани. Я ответил, что весна. Дэйв кивнул: версия его устроила, весной довольными ходят даже флюгеры из журнала мнений.

Зима тем временем уходила из доков. Уходила без прощаний, как и работала: зимний пакет Румба кончился день в день, «до марта» оказалось не оборотом речи, а сроком контракта. Поле внизу оттаяло по краям, у штаба легла первая лужа, и Дэйв, отлетавший в пятницу свое, объявил о ней в воскресенье, в кубрике, тоном первооткрывателя.

— Весна, — сказал он. — У штаба лужа.

— Лужа была и в четверг, — сказал Марк, не оборачиваясь от табло. — Замерзшая.

— В четверг это был каток. А сегодня ботинок промок. Это как, не считается?

Табло Марка стояло без движения: ноль ноль три, зазор зимовал последнюю неделю. Мери чинила ремешок своих часов, Дед в столовой перевел котел на весеннюю закладку, а мои учебные вылеты пошли чаще: программа оттаяла вместе с полем. Тетрадь показывала сто пять и шесть. Рывка не было, был ход: часы весной набираются, как талая вода, по капле и отовсюду.

В последнюю субботу пакета Румб подвел зиму.

Через окошко, без церемоний: писарь свел мои зимние выписки в одну, итоговую, Румб подписал ее двумя буквами с точкой и подвинул под стекло. Я поднял ее наверх, в учебную часть, в тот же день, и книжка догнала тетрадь до копеек: зима легла в обе бухгалтерии ровно, как ложится груз, который крепил человек, знающий про рывок сцепки. Деньги за пакет пришли ведомостью и ушли туда, куда весной уходят деньги кадета: взносы, расходники, мелочи, у которых нет общего названия, но есть общая сумма. Я не считал их вслух даже про себя. Деньги шли вторым номером с осени, и менять нумерацию я не собирался.

— Летом приходи, — сказал Румб вслед. Два слова, как вся его переписка со мной за два года.

— Приду, — сказал я.

Репродуктор над причалом откашлялся жестью и промолчал. Подтверждение принято, вопросов не имеется.

Окно мне выдал чей-то насморк.

Весна открывает два сезона: внизу сезон луж, наверху сезон насморков, и второй щедрее к тем, кто умеет ждать. Кадет второй группы снялся с вылета накануне вечером, гнусаво и безнадежно, моя заявка лежала в учебной части с вечера, как лежала там каждый вечер второй год подряд, и утром дежурный писарь вписал мою фамилию в графу, не поднимая головы. Сорок минут. Борт номер четыре. По кругу и в зону.

Ставки я назвал себе вслух еще на земле, потому что неназванная ставка имеет привычку называться сама, в полете, в самый дорогой момент. Раньше тайна жила у меня на ремне и молчала. Теперь она будет сидеть в ухе от выпуска до посадки: в метре от инструктора, подписавшего выпуск, в трехстах метрах от диспетчера, в сорока сантиметрах от регистратора. Я назвал все это по одному, выслушал себя, проверил перечень последний раз и пошел на осмотр.

Инструктор на выпуске стоял рядом, пока я обходил борт. Летел я один: подпись инструктора кончалась у борта, в кабину она со мной не садилась. Провод лежал под воротником и весил не больше своих граммов. Я расписался в журнале, надел гарнитуру, и чашка легла на вкладыш так, как будто их проектировали вместе.

— Докладываю до, — сказала она, когда я запросил запуск. Тихо, в ухе, по эту сторону всех эфиров. — Слышу тебя в настоящем времени. Вижу в прошедшем: телеметрия придет с опозданием на тридцать секунд. Рекомендации выдаю по слуху. Поправки по телеметрии не выдаю: устареют. Доклад окончен.

Мой полет был для нее радиоспектаклем, к которому декорации подвозят с опозданием. Голос героя в прямом эфире, картинка из прошлого. Я подумал, что третий год она слушала этот спектакль вообще без голоса, по одним декорациям, и перестал думать в эту сторону: перед вылетом положено думать о вылете.

— Рулю к предварительному, — сказал я вполголоса, мимо тангенты. — Очередь двое. Ветер левый боковой, четыре узла.

— Принято, — сказала она в ухе.

Вот и все. Два слова. Третий год я докладывал в пустоту, и пустота расписывалась в получении. Теперь получение подтвердили голосом, и руление, обыкновенное мартовское руление за спиной у обыкновенной очереди, стало другим агрегатным состоянием того же вещества.

Взлет я доложил дважды: диспетчеру по каналу и ей мимо тангенты, теми же словами. Разрешение пришло справа, «принято» пришло слева, и на разбеге я впервые в жизни вел машину человеком, у которого уши проходят по разным ведомствам. Ведомства друг другу не мешали. Правое писалось регистратором и жило по уставу. Левое не существовало вовсе и жило по правилу «докладывай до». Между ними были я, тяга и весеннее поле, уходящее под обрез кабины.

— Отрыв, — сказал я вполголоса.

— Принято. Телеметрия отрыва придет через тридцать секунд. Поздравление выдаю авансом, по слуху.

Земля с высоты лежала в разводах: снег еще держался в тенях и канавах, но поле уже темнело по-рабочему, и стоянки блестели талой водой. Я доложил вход в первый разворот до крена, крен положил по упражнению и услышал «принято» раньше, чем наклонился горизонт. Докладывать до оказалось не надстройкой над работой. Это оказалось самой работой, просто произнесенной вслух: рука тянулась к тяге, а слова уже были готовы, потому что готово было решение. Там, где слова не находились, стоило проверить, есть ли решение. Один раз я промолчал перед мелкой поправкой и услышал в ухе фразу, заданную без вопросительного знака: «Зафиксировано отклонение без доклада». Поправка была верная. Доклад был должен. Я сказал «принято» сам, и мы сочлись.

На третьем развороте меня подвело горло. Март, утро, кабина продувалась, я кашлянул, один раз, честно и не по регламенту. В ухе стало тихо. Тихо было полкруга: разворот, прямая, еще разворот, и всю эту прямую я слушал двигатель одним ухом и тишину другим, и тишина была дисциплинированная, как строй.