— Понял.

Я вышел из особняка. Улица ещё блестела после недавнего дождя, но серые облака уже рассеялись, и в лицо били лучи солнца.

— Григорий Романович! — помахала мне Мария. — Вы уже уходите?

Она сидела у фонтана и брызгала водой в Аркадия. Тот отвечал улыбкой и специально промахивался в ответ. Он был рад видеть её в здравии.

Я остановился, улыбнулся.

— Да, Мария Демьяновна. Мне пора. Был рад с вами увидеться.

— Я тоже, Григорий Романович, — улыбнулась девушка в ответ. — Но у меня будет просьба, если позволите.

— Всё, что в моих силах.

Мария с улыбкой нахмурила брови и нарочито серьёзным голосом произнесла:

— Не давайте спуску моему братцу. Он очень любит филонить, должна вас предупредить.

— Обязательно, Мария Демьяновна, — посмеялся я. — Обязательно.

На этом я откланялся, вышел за ворота и направился к трамвайной остановке.

Теперь мне нужно попасть в Шахтёрск, чтобы раздобыть кристаллы. А для этого придётся убедить Лазарева, что исчезновение преподавателя на несколько дней — это ничего страшного.

━─━────༺༻─────━─

К кабинету Лазарева я поднимался по широкой лестнице. Вдыхал знакомый запах старого дерева и каменной прохлады, которым здесь, казалось, пропитались сами стены.

Университет жил своей обычной жизнью. Сейчас шли занятия: где-то за дверями гудели голоса студентов, из приоткрытого окна тянуло сыростью и мокрым камнем. А редкие прохожие в светлых мундирах скользили мимо, не задерживаясь.

Я уже почти дошёл до двери ректорского кабинета, когда она отворилась сама и в коридор вышел Черепин.

Он закрыл дверь, сделал пару шагов в мою сторону, но когда увидел меня, вдруг замер на мгновение. Будто наткнулся на невидимую стену.

Скользнул по мне взглядом, и в глазах на мгновение промелькнуло что-то, что тут же исчезло за холодной маской. Он выпрямился, приподнял подбородок и кивнул.

— Григорий Романович.

— Станислав Викторович, — ответил я.

Мы не двигались с места, и в этой короткой паузе было больше напряжения, чем в иной драке. Я видел, как у него играют желваки. Он специально спрятал руки за спину, потому что пальцы сами собой сжимались в кулак.

Помимо этих «мелочей» Черепин казался невозмутимым, как всегда, но я чувствовал, что он был на взводе. И что-то подсказывало: именно я был причиной этого состояния.

Почему? Я не знал. В прошлую нашу встречу он хотел о чём-то со мной поговорить, но до разговора не дошло.

Признаюсь, меня интриговал этот вопрос, но разбираться с ним сейчас я не собирался. Меня ждало другое дело, куда более важное, чем выяснение отношений с заведующим кафедрой.

— Как здоровье баронессы Новицкой? — спросил я, чтобы сменить тему. — Вы ведь её навещаете?

Вопрос почему-то застал его врасплох. Черепин моргнул, на мгновение потеряв свою холодную мину, и мельком глянул на дверь кабинета — будто проверял, не слышит ли кто наш разговор. Это движение было быстрым, почти неуловимым, но я его отметил.

— С Полиной Аркадьевной всё в порядке, — ответил он ровным голосом. — Идёт на поправку. Быстрее, чем предполагали.

— Хорошо, — кивнул я. — Передавайте ей мои наилучшие пожелания, когда увидите снова.

— Передам, — сухо отозвался он. — Счастливого дня, Григорий Романович.

— Взаимно, — кивнул я.

Не добавив больше ни слова, Черепин пошагал прочь по коридору.

Я проводил его взглядом. Странный он всё-таки человек. Чую, разговор с ним когда-нибудь состоится. Но время поджимало, и я отложил этот вопрос на потом.

А затем повернулся к кабинету, постучал и вошёл.

— Иван Николаевич, здравствуйте, — приветствовал я ректора.

Лазарев стоял у окна. Он обернулся и с мимолётным удивлением посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Григорий Романович. Это замечательно, что вы пришли. Я как раз хотел с вами поговорить.

Голос Лазарева меня насторожил. Я машинально оглянулся к выходу, будто мог увидеть Черепина. Может быть, я ошибаюсь, но по странной реакции их обоих мне показалось, что они тут обсуждали именно меня.

— Конечно, Иван Николаевич. Я как раз и пришёл за этим — поговорить с вами.

Не знаю, что на уме у Лазарева, но вряд ли мне это понравится. Особенно если это как-то связано с Черепиным.

И вот я снова в кабинете ректора. Вместо того чтобы нормально сесть и поговорить, Иван Николаевич стоял у окна, спиной ко мне, и созерцал Фонтанку. Мне же приходилось стоять неподалёку и ждать, пока он выдерживает драматическую паузу.

За то недолгое время, что я его знал, Лазарев успел показать себя мастером эффектных выходов. Чего стоила хотя бы его громогласная трость, которой боялись все — от первокурсников до именитых профессоров. В больнице, когда мы разговаривали с Анной, он возник из тени бесшумно, как призрак.

А теперь вот устроил спектакль у окна.

Но наконец он заговорил:

— Я должен признать, Григорий Романович, что ваши успехи на преподавательском поприще меня радуют. Ваши методы преподавания поначалу меня настораживали. Чего стоит только ваше первое занятие, где вы сыграли пациента. Но это сработало. На практике ваши ребята показали очень высокий общий уровень, вы выявили у Петра Анисимова весьма ценный дар обследования. Да и остальные профессора отметили, что с вашим приходом вовлечённость студентов и их успехи заметно выросли.

Я не обольстился. Так начинают разговоры, которые заканчиваются неприятностями.

— Благодарю, Иван Николаевич, — ответил я ровно. — Но?

Лазарев чуть повернул голову. В профиль было видно, как дёрнулся уголок его губы — не то усмешка, не то досада.

— Но… — протянул он. — И правда, есть одно но. Ваши успехи привлекают внимание, и у меня есть дело, которое я хочу поручить именно вам.

Он наконец повернулся и взглянул на меня безо всяких эмоций.

— По итогам последних экзаменов пятеро студентов старших курсов провалились. Кто-то по нерадивости, кто-то по глупости, кто-то из-за обстоятельств. Но итог один: они не могут быть допущены к дальнейшему обучению или к выпуску из университета. По уставу я могу либо исключить их, либо дать им последний шанс. Именно вы будете решать, как именно поступить с ними.

Он замолчал, наблюдая за моей реакцией. А я не спешил с ответом.

— Пятеро… — призадумался я. — И что именно нужно сделать?

— Отобрать тех, кто достоин повторной попытки, и представить их на комиссию, — сказал Лазарев. — Остальных ждёт отчисление. Некоторым — с правом получить звание фельдшера, если ВЫ посчитаете нужным. Они смогут уйти из университета с дипломом, но без права практиковать как целитель.

— Сурово, — заметил я.

— Это их последний шанс, Григорий Романович, — сказал Лазарев. — Если они не смогут проявить себя, из университета их исключат, невзирая на регалии предков и наличие дара.

Значит, вот оно что. Лазарев хочет повесить на меня ответственность за судьбы людей. Не в операционной, где стоит вопрос о жизни или смерти, а ответственность педагога — определить, кого не стоит вообще допускать до серьёзной медицины. Кто-то потратил годы на обучение, кто-то, быть может, потратил и целое состояние.

Студенты в этом университете буквально судьбой предназначены для работы лекарями. Наверняка для тех, кого придётся исключить, рухнет целый мир.

Я кивнул. Меня не пугает подобная ответственность, потому что за ней стоит другая ответственность — за жизни пациентов, которые могут попасть к тем, кого мы выпускаем из стен университета.

Вот только почему на меня выпало такое испытание? Это показалось странным.

Что ж, мотивы Лазарева пусть останутся при нём. Но у меня появилась идея, как получить то, что мне нужно.

— У меня есть предложение, — сказал я. — По поводу того, как организовать проверку.

Лазарев приподнял бровь.

— Слушаю.

— В городе они останутся в привычной среде, — сказал я. — Они уже были в нашей больнице, сидели за нашими партами, и заставить их думать по-другому будет непросто. Нужно вывезти их туда, где они окажутся без привычной обстановки. Где придётся работать руками, в чужом окружении и с проблемами, которые им не знакомы. Давайте отправим их в Шахтёрск.