Из сказанного я всё-таки выловил главное: при подтверждённой силе моё возвращение признают по старому праву, Сухарь остаётся под крышей Громовых, а первый камень поднимает Вейр. Об опасной северной дороге говорить будут отдельно; никто у чаши не обещал, что Поле заставит исчезнуть то, что там стучало.

— И потерянного дракона тогда кладите в то же решение, — добавил Вейр, когда Ивва уже открыла рот, чтобы назвать срок. Сказал он это с ленцой и кивнул в сторону камня Жилы. — Громовые сами привели его на Круг, пешком от своих ворот, чтобы мы посмотрели, как звери сами идут к их наследнику и его людям. Довод они положили сами, так пусть он и лежит рядом с их словом. Устоит наследник в Поле, пусть серый живёт при них, слова не скажу. Не устоит, значит, и этот довод был пустым, и вернёмся к тому, о чём просит его семья. Отец погибшего три недели смотрит, как зверь сына у ворот сохнет. Хватит тянуть с ним, пусть хоть одно дело завтра закроется вместе с другим.

Я поднял голову. Саар-Грай лежал за камнем Жилы, повернув морду к внешнему кольцу. Отсюда я видел у него только глаз и часть гребня. Пока мы спорили, он всё время смотрел туда, где стоял Молчун. Я набрал воздуха, приготовившись объяснить Вейру, что судьбу живого зверя к моей проверке привязывать нельзя, но возле Торвина уже двигался человек в залатанном мехе.

— Серого на кон не ставь, — произнёс отец Орхана. Он держал ладонью застёжку на груди, как утром у ступеней, и голос у него сперва звучал глухо. — На нём мой сын летал, и ваши с Громовыми споры ему чужие. Я просил его продать, это правда, Круг помнит, я от своих слов не прячусь. Только серый моего Орхана ждёт. Что бы там завтра Громовой в Поле ни показал, ждать он от этого не перестанет. А сегодня утром он в ворота прошёл и не лёг. Три недели ложился и лежал до темноты, а сегодня прошёл, я рядом шёл и видел. Вы его хотите, как бирку, к чужому делу привязать. Не надо. Про зверя моего сына со мной говорите, отдельно, и на самого серого при этом смотрите, на него одного.

Он закончил и сразу посмотрел на Торвина, будто только теперь сообразил, что сделал.

Голоса на Круге у него не было. Здесь говорили старшие у камней, а те, кто стоял у них за спиной, молчали, и младшая ветвь Жилы уж точно была из тех, кто молчит. Торвину хватило бы одного движения руки, чтобы отправить его назад, и сказанное пропало бы, как пропадает любой крик из-за внешнего кольца.

Старший Жилы повернулся к нему, задержал взгляд на руке, сжимавшей застёжку, и кивнул. Тем самым он забрал чужие слова себе, и следом повторил их уже от своего камня.

— Жила требует оставить дело серого отдельно, — сказал он. — С этим человеком я ещё поговорю. К твоей проверке зверь отношения не имеет, Вейр.

Ивва согласилась сразу.

Я выдохнул и с удивлением обнаружил, что держу в кулаке свою бирку так крепко, что край вдавился в ладонь.

Отец Орхана отступил за Торвина. Просьбу о продаже он так и не снял, и что он ответит, когда Круг спросит его прямо, я по-прежнему не знал. Зато только что он встал за серого против Вейра, того самого, кто обещал его семье железо за продажу. И сделал это без моих уговоров.

Выходило, что утром у ступеней серый, лёгший у ног Молчуна, сказал ему больше, чем все мои слова про Железную Узду.

Проверку назначили на рассвете. Ивва назвала Гранёное Поле и велела каждому очагу определить, кто сможет войти и засвидетельствовать увиденное. Кремень сняла руки с чаши, словно закончила работу, хотя камешков так и не посчитала.

— Голоса оставьте у себя, — сказала Ивва. — До утра камень ждёт Поля. Круг держим открытым. Кто с общей земли уйдёт, свой голос оставляет остальным. Старшие, передайте людям: ночью у камней порядок тот же, что днём.

Я посмотрел на деда, пытаясь понять, означает ли это, что мы тоже остаёмся. Голоса у него по моему делу всё равно не было. Айра подошла сбоку, забрала у меня промасленную ткань и начала укладывать кожу, которую вернула Ивва.

— Тебя тут ждут до решения, — сказала она негромко, заметив мой взгляд. — Улетишь, к вечеру на каждом уступе будут знать, что наследник ушёл от Круга. Посиди ещё немного. Наши присмотрят место у стены и огонь разведут.

Утром я показал Кар-Роху, как возвращаюсь к повороту тропы до темноты. Картинка вышла ясная, каменный её понял, иначе бы ещё долго стоял поперёк дороги. Сейчас до темноты оставалось вполне достаточно времени на перелёт. Я мог даже представить, как Шаэ-Раах садится у ворот, как я сползаю со спины и держусь за ограду. Белая выемка на чёрном сланце лежала прямо передо мной, и пришлось отвести глаза, чтобы перестать прикидывать эту дорогу.

Когда человек Иввы, тот самый, что утром вынес мне скамью из Круглого Дома, подошёл забрать её обратно, я попытался подняться сразу. Ступни упёрлись в камень, колени дрогнули, и край площадки вдруг потемнел. Я успел вспомнить совет Мерна про гребень, только никакого гребня перед лицом не оказалось. Взгляд зацепился за белое на сланце. Под локоть легла рука, крепко, так, что ткань рубахи натянулась у плеча.

— Куда вскочил-то, — буркнул Ясень у самого уха, и по голосу было слышно, что он злится и на меня, и за меня сразу. — Сейчас носом в эту чашу ляжешь, и Вейру уже никакого Поля не понадобится. Держись за меня, я не рассыплюсь. Ноги сами вспомнят, зачем они тебе, ты им только не мешай и не геройствуй, тут и без тебя сегодня достаточно насмотрелись.

Я слышал, как люди расходятся за внешним кольцом. Кто-то задержался, глядя на нас; Ясень встал так, чтобы заслонить меня от них, и я сделал первый шаг вместе с ним. Дальше пошло немного легче. Бирки Айра уже убрала в чехол, однако одну я всё ещё держал. На светлой кости под моим пальцем было собственное имя.

Картинку с рассветом пришлось собирать дважды. Голос до Кар-Роха через Нить не доходил, слова по дороге рассыпались, и говорить с каменным приходилось тем, что он сам умел видеть и чувствовать, картинками и теплом. Я хотел показать ему, что вернусь утром, и в первый раз отправил один рассветный свет над северной оградой, забыв поставить в него себя. Каменный понял это по-своему, решил, видно, что утро уже наступило, а меня всё нет, и в ответ меня потянуло домой с такой силой, что я подался вперёд, собираясь встать.

Я прижал ладонь к камню у бедра и попробовал ещё раз: поворот тропы, знакомая каменная грудь перед лицом, моя рука между пластинами. Вернусь утром. Хотелось добавить, что утро у меня сегодня может затянуться, но на такие тонкости сил уже не хватало.

Каменный отозвался теплом, подержал его немного и отпустил, а я остался сидеть у стены Круглого Дома, чувствуя под курткой остывший голыш Мерна.

Айра устроила меня там ещё днём, когда Ясень довёл от чаши, и с тех пор я выбирался из меха только по нужде. Лететь домой она мне не дала: уйдёшь с общей земли до решения, и к вечеру на каждом уступе будут знать, что наследник сбежал от Круга. Теперь вдоль стены темнело, у каждого очага горел свой костёр, на своём краю площадки. Дерева на плато почти не было, топили сушёными лепёшками кизяка, и человек нашего дома подбросил в огонь ещё одну. Она долго дымила и наконец занялась с нижнего края, осветив сапоги Молчуна. Немой сидел через костёр, положив сумку под колени, и смотрел, как я растираю руку.

Звери на ночь поднимались с нижнего уступа к своим огням, и Шаэ-Раах тоже шёл к нам; его когти скребли общую дорогу, огибавшую ступени, и при каждом повороте между кострами появлялся кусок синей шеи. Я проводил его взглядом и снова потянулся к Кар-Роху, но под рёбрами сразу неприятно сжалось. Хватит на сегодня, дошло ведь главное.

Свою бирку я убрал во внутренний карман, где она легла рядом с голышом. Остальную связку Айра держала при себе вместе с кожей, и плоский чехол хлопал её по боку, пока она несла от костра миску. На горячем жире уже собиралась тонкая плёнка. Я придержал посудину обеими руками, переждал, пока пальцы перестанут дрожать, и начал есть с того края, где остыло.